monolit-zao.ru
Категории
» » Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт

Найди партнёра для секса в своем городе!

Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт

Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт
Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт
Лучшее
От: Gashicage
Категория: Члены
Добавлено: 12.03.2019
Просмотров: 4250
Поделиться:
Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт

Блондинка С Большими Сиськами Кира Хот (Kira Hot) Потрахалась С Парнем В Машине За Деньги

Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт

Молодая русская нимфоманка соблазнила зрелого врача

Порно Фото Анального Отверстия

Порно Видео Мп4 Мамки

Кодекс Наполеона, лежащий в основе гражданского кодекса Луизианы, предоставлял мужу контроль над собственностью жены. Поэтому она должна предусмотреть, чтобы у Мари не было никакой собственности. Евгения собиралась сообщить этой супружеской паре о лишении их наследства сразу после их возвращения, так что она получит возможность видеть их отчаяние. Но этот мерзавец-полукровка может в таком случае бросить Мари, а это, возможно, приведет к расстройству ее здоровья — она была такая хрупкая и душой и телом и часто оказывалась в постели от незначительного огорчения или слабости.

Нет, решила, наконец, Евгения, сейчас лучше ничего не говорить, надо подождать, как будут развиваться события дальше. Она надеялась, что ей не придется сожалеть об этом решении.

По возвращении Мари и Рори поселились в городском доме дю Бомонов. Мари уже была беременна. Рори весьма пришлось по душе жить в таком великолепно обставленном доме. Именно этого и хотела Евгения — иметь возможность наблюдать за своим бедным ребенком, особенно в период ее беременности, и в то же время зорко следить за своим сомнительным зятем.

Это будет для нее удовольствие — мешать ему в поисках своих маленьких радостей. Что же касается Мари, то ей уже было ни до чего. Теперь ей приходилось расплачиваться за два месяца супружеского блаженства. Доктор велел ей лежать побольше в постели и запретил все физические нагрузки, в том числе и сексуальные.

Так они и проводили время — Мари в своей постели, а он за рутинными делами в офисе, а потом дома. Евгения дю Бомон решила слегка намекнуть ему на возможное в будущем лишение наследства, чтобы держать его на поводке и быть абсолютно уверенной, что он останется преданным, любящим Мужем весь период вынужденного воздержания.

Мари в свою очередь проводила дни в полной, сводящей все на нет апатии. Она лежала в постели, готовя обширное приданое для новорожденного, каждый предмет был ею тщательно вышит.

Евгения большую часть времени сидела возле ее постели. Хотя сама она по слабости зрения уже не могла заниматься вышиванием, но с ее зычным голосом все было в порядке, и, в то время как дочь вышивала, она читала вслух — сначала газеты, а потом Библию. Я никогда не считала, что Библия очень увлекательное чтение, к тому же все это я уже слышала раньше. Я бы предпочла что-нибудь чуть более вдохновляющее.

Ее мать не могла оставаться без дела. Она отложила в сторону Библию и принесла взамен стопку возвышенных романов, которыми они обе наслаждались. Дезирэ тоже включила в свой ежедневный распорядок развлечение своей младшей сестры. Хотя обе — и она, и Мари — посещали монастырскую школу, где их обучали вышиванию и шитью, она не любила эти занятия. Дезирэ не принимала участия в приготовлении вещиц для будущего младенца, но она была в курсе всех последних слухов.

Дезирэ обладала исключительным даром притворства и умела весьма экстравагантно изображать всех знакомых, начиная от старухи Грегуар, ковыряющейся в помидорах на французском рынке, до знаменитой кокетки Консуэло ле Маис и даже старого замшелого провизора в аптеке Лазаруса.

Она всегда старалась выпытать детали супружеского блаженства от сдержанной Мари. Но в конце концов она была вынуждена признать, что — да, конечно, настоящий экстаз. Мари отказалась уточнять, что неизбежно привело к мольбам, подталкиваниям и щекотанью со стороны сестры. Они обе зашлись в приступе хохота, когда представили Евгению дю Бомон, описывающую супружеские обязанности жены.

Жених возвращается в халате и пижаме. Он отбрасывает в сторону халат, садится на постель. Теперь он должен взять подол ее ночной рубашки и нежно поднять ее, но до какого места? Вот тут я не понимаю, там не написано. Он поднимает рубашку до ее вздымающейся груди?

Он был в пижаме? До того, как приподнял подол ночной рубашки, или после? Я тебе не верю! Мари что-то шепнула ей на ухо. Рори Девлин был так запуган своей тещей, ее откровенными напоминаниями о возможном лишении наследства, что оставался абсолютно верен Мари в первые месяцы после женитьбы, если не считать, что три раза ускользал от новобрачной в Париже. Но в Новом Орлеане Евгения держала его под таким присмотром, что он вынужден был избегать своих старых друзей — городских игроков, любителей выпить; он не мог гульнуть, наскоро переспать с кем-нибудь.

Вместо этого он проводил долгие, тоскливые часы в своем офисе, читая публикации в журналах того рода, что лежат на столиках в парикмахерских и какие никто не приносит домой.

Теперь, когда он был прикован к столу, у него даже появилось несколько клиентов, главным образом благодаря влиянию его тещи. Возможно, в глубине ее сердца тлела надежда, что, может быть, он еще сумеет как-то себя оправдать. За исключением перерыва на обед, он не мог покинуть офис, потому что сюда то и дело под какими-либо предлогами наведывались эмиссары Евгении обоих полов.

И действительно ли, что кто-то следил за ним из окна напротив? Была ли это всего лишь тень или фигура человека в дверях наискосок против его собственной двери? Когда он выходил из кабинета в туалет, расположенный в холле, ему казалось, что он слышит за спиной крадущиеся шаги. Вначале он строил весьма радужные планы на свои обеденные перерывы — молодой мужчина в самом расцвете сил много чего может успеть за час или два.

Но эти приятные надежды были быстро развеяны — Евгения дю Бомон ясно дала понять, что он должен обедать дома, у постели жены. Во время этих вынужденных приходов домой он заставлял себя развлекать Мари, пересказывая ей всякие услышанные сплетни и истории. Разумеется, он жаловался, что не может оторваться от своих дел и что эти скудные истории лишь немного развлекают при его тяжелой работе.

Естественно, все его вечера были целиком посвящены молодой жене. Он любил Мари, гордился ею, считал идеальной женой — если бы только не был принужден проводить с нею столько времени — все свое свободное время. Его вкусы были испорчены годами неразборчивых связей, и он нуждался в более пикантных блюдах, чем те, что могла ему предложить жена, даже если бы она очень постаралась. При этих обстоятельствах спокойные вечера стали для него невыносимым мучением. Он только и мечтал о том, как вырваться из всех этих самоограничений.

После единственной неудачной попытки скрыться как-то вечером из дома под предлогом деловой встречи, звучавшим фальшиво даже для него самого, Рори прекратил все усилия. В том единственном случае Евгения после допроса с пристрастием позволила Рори уйти, но быстренько послала одного из слуг, Абсалома, проследить за ним.

Пожилому негру была дана инструкция: В результате Рори настолько изнервничался, что, проторчав час в одиночестве в ресторане Антуана, вернулся домой и сказал, что его встреча не состоялась.

Даже в тех редких случаях, когда в дом к обеду приходили гости и Рори уже предвкушал возможность как-то отвлечься от монотонности будней, ему решительно заявляли, что это нечестно по отношению к бедняжке Мари — оставлять ее в одиночестве, а самому развлекаться за общим столом. Особенно тяжело ему было, когда появлялась Дезирэ и он слышал ее смех и болтовню с друзьями, доносящиеся снизу. Поскольку все местные новости и сплетни Рори успевал пересказать Мари еще днем, за обедом, их совместные длинные вечера становились совсем скучными.

Он обучил Мари всем карточным играм из своего богатого репертуара, и теперь они целыми часами играли в карты, перемежая их игрой в шахматы и триктрак, а также кроссвордами. В тех случаях, когда по настоянию Мари или Рори к ним присоединялась Дезирэ, вечера становились для него менее скучными и тягостными. Дезирэ была веселой, живой, кокетливой — в таком стимулировании Рори отчаянно нуждался. Когда в моду вошли короткие и обтягивающие платья, Дезирэ стала носить самое короткое и откровенное.

И хотя предметом всеобщего увлечения стали мальчишеские фигуры, Дезирэ не переживала, что ее маленькие, но хорошо очерченные груди выступали более чем заметно. Дезирэ была олицетворением девушки, и в ее присутствии Рори испытывал хорошо знакомое ему напряжение в низу живота.

Что действительно как-то смягчало общую скуку, так это то, что Рори обучал Мари восторгам от сексуального удовлетворения с помощью пальцев. Так же как и в их первую брачную ночь, она снова изумила его. Он ожидал протестов от шока и стыдливости, но Мари мгновенно усвоила новые способы. Все началось однажды вечером за бриджем. Рори внезапно бросил карты на стол.

Не говоря ни слова, он, как был, в распахнутой белой рубашке и узких брюках, увлек ее в постель. Лежа рядом с ней, он стал бешено целовать ее в губы, щеки, шею, открывшуюся грудь. Потом он снял с нее рубашку и стал целовать ее груди, он сосал набрякшие соски до тех пор, пока они не восстали и не отвердели, а сама Мари учащенно не задышала.

Потом он стал водить рукой по белой, подрагивающей коже ее лишь чуть располневшего живота, пока его пальцы не зарылись в массу светлых шелковистых волос, покрывавших бугор Венеры. Он играл там пальцами, а сам жадно наблюдал за ее лицом, за тем, как раскрылись ее губы, как отяжелело дыхание, как затрепетало все ее тело, когда она достигла продолжительного, опустошающего оргазма.

Потом, когда Мари с закрытыми глазами приходила в себя, Рори расстегнул ширинку, извлек наружу свой набрякший фаллос, положил на него ее ладонь и знаком, молча, показал, как следует сжимать его по всей длине, пока он не стал горячим и твердым. Потом он взял ее вторую руку и точно так же показал, как надо массировать распухшие яички. Через несколько минут Мари совершенно освоилась и сделала все уже без его наставлений.

Она испытывала новое, совсем особенное чувство возбуждения, глядя, как он, лежа с закрытыми глазами, содрогается под ее прикосновениями. Он грубо схватил ее руку, требуя, чтобы она довела его до взрыва. Потом, расслабленно обнимая жену, он восхитился, как быстро чопорная Мари освоила эту игру. Лежа рядом с ним, Мари довольно улыбалась.

Она испытывала неясное ощущение победы, но над кем — не могла понять. Эта схема развивалась дальше, и вечера стали для Рори более терпимыми. Он и Мари ужинали на подносе, который им приносил слуга, потом играли в карты. Каждый вечер карточные игры становились все короче, поскольку они спешили заняться более захватывающим развлечением. Через несколько недель, когда мануальный секс также стал приедаться, Рори ощутил, что настала благоприятная пора перейти к более изощренным действиям.

Он начал как обычно — целовал Мари в губы, шею, грудь. Потом, точно выверив степень ее возбуждения, спускался ниже. Он целовал теперь ее половые губы, сосал клитор, погружал язык в глубь влагалища, в то время как Мари стонала и бессознательно прижимала его голову к источнику своего возбуждения.

Почувствовав, как она взрывается под его ртом, Рори нанес последний, сильный удар языком и отпрянул. Когда Мари откинулась, восстанавливая дыхание, он сел на край постели и приказал ей!

Мари все еще не понимала, чего он хочет, но повиновалась. Когда она встала на колени и увидела красный пульсирующий член, направленный ей прямо в лицо, она догадалась, чего он ждет от нее. Она открыла рот, скорее для протеста, чем для того, чтобы принять огромный орган, но вскоре взяла его по собственному желанию — сначала она сосала его осторожно, но потом все сильнее и сильнее.

Ей не потребовалось много времени, чтобы понять свою роль. Дразня его, она позволила себе выпустить член изо рта, но Рори схватил ее за волосы и восстановил положение.

Она пожирала член, пока он не начал извергаться в ее рот. Когда она попыталась уклониться от терпкой, непривлекательной жидкости, Рори не позволил ей этого. Он твердо держал ее голову, вцепившись пальцами в копну светло-золотых волос, расставив ноги над ее плечами.

Наконец, он отпустил ее, провел в ванную и наклонил над раковиной. Потом помог подняться, нежно вымыл ее лицо и отвел обратно в спальню. Он был теперь поразительно добродушен и приветлив по утрам со своей тещей, что бесконечно раздражало Евгению. Она чувствовала, что каким-то образом он обводит ее в той игре, в которую они оба играли. Она была уверена, что он не удирает из дома по вечерам. В чем же тогда дело? Медленно текли недели, и новые сексуальные игры с Мари стали ему приедаться.

Временами, когда он смотрел на обожающее лицо Мари, он испытывал невыносимое желание убежать. И тогда он сможет иначе взглянуть на Дезирэ. Неделями Дезирэ подслушивала у дверей Мари и Рори, пытаясь уловить, чем они занимаются, чтобы заменить совокупление. Того, что она слышала, было достаточно, чтобы она стремглав мчалась в свою комнату и доводила себя до пика, но часто без удовлетворения. Иногда Дези по вечерам приходила к ним, торчала у них часами, извращенно представляя, чем они будут заниматься, как только она уйдет.

Дезирэ садилась на кровати, скрестив ноги так, что только Рори мог видеть, что под платьем у нее ничего нет, он мог видеть подвязки чулок на белых бедрах, и завитки треугольничка темных волос на лобке; только он мог уловить аромат ее настойчивого желания.

Это был запах, который он узнавал сразу, запах, который возбуждал его. Дезирэ не испытывала никакой вражды к своей сестре. Если не считать того факта, что Мари обладала мужчиной, которого хотела она, Дези любила ее. Если бы она могла запретить себе желать Рори, она бы так и сделала. Но она не могла думать ни о ком другом, кроме него.

Со времени вынужденного заточения Мари Евгения очень редко покидала дом. Она чувствовала, что стоит ей уйти, и какое-нибудь ужасное бедствие обрушится на семью. Но однажды ее пригласила старая приятельница, которой она просто не могла отказать. В тот самый момент, как Евгения оставила дом, закрыв комнату Мари, а Силия и Абсалом ужинали на кухне, в дверном проеме своей комнаты появилась Дезирэ, с видом проститутки с Бурбон-стрит. Она знала, что мать уйдет, и подготовилась к этому.

Совершенно голая и сильно надушенная, она ждала, когда сверху спустится Рори. Когда он появился на лестнице и взглянул вниз, нужды в словах уже не было. Он набросился на нее в ту же секунду, как только за ними захлопнулась дверь ее комнаты. В отличие от Мари, Дезирэ не нуждалась ни в каких инструкциях. Она сама расстегнула его брюки еще раньше, чем он увлек ее на пол. И в тот момент, когда его губы целовали ее, ее рот нашел его восставший член.

Он охватил ее голову руками, когда она губами принялась нещадно вбирать его, и Рори негромко вскрикнул, почувствовав, как ее острые зубки прихватили его плоть. Дези ждала этого момента месяцы — одинокими ночами она мысленно представляла себе этот процесс. Они кончили на полу под дверью. Позднее, когда Дезирэ ложилась спать, она подумала: Ровно через девять месяцев со дня свадьбы Мари родила маленькую девочку.

Ребенок был миниатюрный и нежный, и спустя несколько недель стало очевидно, что она будет точной копией своей бледной, светловолосой матери. Вопреки упорным возражениям Евгении, Рори и Мари назвали ее Килки, по названию местности в Ирландии, где родился его отец и которое для Рори ассоциировалось с романтикой и красотой. Это имя быстро трансформировалось в Кики. Через два месяца Мари снова была в положении. Она едва успела встать с постели. Ей потребовалось шесть педель отдыха, чтобы восстановить силы после рождения Кики, и она была очень истощена, когда доктор сказал, что ей снова надо лежать.

Вторая беременность протекала еще тяжелее, чем первая. Она чувствовала большую слабость и была благодарна всем обитателям дома, кто находил возможность зайти и посидеть с ней. Доктор Эре, опасаясь выкидыша даже при условиях постельного режима, прописал ей лекарства, которые держали ее в полусонном состоянии. Рори предпринимал полуискренние попытки развлекать ее по вечерам, по теперь Мари не выражала желания, чтобы ее веселили.

Большую часть дня она проводила в полудреме, что только усиливало ее апатию. Она с трудом заставляла себя вечером держать глаза открытыми.

Но как только Мари впадала в это состояние полуоцепенения, она ощущала на себе глаза мужа, нетерпеливо выжидающие, когда она отключится. Евгения взвалила на себя весь груз забот о младенце. Все домашние оказывали ей большую помощь, были приглашены лучшие няни, но она считала своим долгом лично присматривать за ребенком Мари, которого непрестанно мучили колики. Взмокшая сестра сбивалась с ног от крошки, которая плакала день и ночь, но только Евгения понимала, что нужно малышу.

Душевно такая же бодрая, как всегда, она, однако, быстро теряла свою физическую энергию. Забота о трудном ребенке, управление огромным домашним хозяйством, французская кровь, старая закалка не позволяла ей передать ключи от хозяйства слугам, но все это, вместе взятое, было нелегкой задачей для женщины в ее годах.

У Евгении уже не было ни времени, ни сил следить за действиями своего зятя, его приходами и уходами. Пока Мари жила в смешанном мире полугрез, полуискаженной реальности, Рори с радостью вернулся к своей прежней жизни. Теперь его ленчи, длящиеся долгими часами, проходили в модных ресторанах, в окружении старых приятелей. После полудня он шел в места, где с удовольствием приветствовали и его приход, и его деньги, или посещал будуары дам, от которых он так долго был отлучен.

Вечера теперь стали много приятнее. Он мог быстренько поужинать с Мари, промурлыкать ей несколько ласковых слов, наградить ее несколькими поцелуями и выждать, пока она не уснет. К тому времени, когда он чувствовал себя свободным, мадам дю Бомон уже собиралась отойти ко сну, с жаром моля, чтобы ее внучка позволила ей спокойно поспать хотя бы несколько часов. Дополнительным призом к вновь обретенной свободе стала Дезирэ, чья дверь всегда была для него открыта, когда весь дом засыпал.

Теперь она вела ревнивый подсчет его приходам и уходам и каждый раз грозила, что расскажет матери и сестре то, что уже все знали в Новом Орлеане — Рори Девлин вернулся к своей жизни обворожительного дебошира.

Но он только смеялся над ней. Начнем с того, что ты не хочешь причинить ей боль. Что же касается твоей maman, то она тоже быстренько сообразит, что ты сама не такая уж невинная. Она старая стерва, но вовсе не дура. И тогда ее несгибаемая гордость заставит ее выбросить тебя вон вместе со всем мусором, в том числе со мной.

Он правильно вычислил Дезирэ. В конце концов, что может быть более естественным, чем появиться на людях с мужем сестры, заменяя его прикованную к кровати бедную жену? После рождения второй дочери, Анджелики, Мари полностью ушла в себя. Рори, Евгения, Дези… Каждый задумывался по своей причине. Рори размышлял, знает ли она о его секретах.

Дези беспокоило, знает ли сестра ее тайну. Евгения гадала, почему Мари проявляет так мало интереса к своим крошкам. Только Мари знала правду, но не высказывала ее. Вначале она использовала свою физическую слабость для того, чтобы не встречаться лицом к лицу с правдой. Мари собрала все свои силы, чтобы подняться, наконец, с кровати, но на заботу о дочерях и на такую убогую вещь, как ее брак, уже ничего не осталось.

Ей было легче предоставить матери заботиться о девочках и не думать о том, что ее замужество было актом саморазрушения. Постепенно она поняла, что муж не верен ей. Он не перестал заниматься с ней любовью, но делал это без страсти и легко, почти демонстративно отворачивался от нее.

Мари не располагала доказательствами, но в глубине души знала это. Рори Девлин женился на ней только по расчету — из-за ее положения в обществе, но главным образом — из-за денег, ее наследства.

Более того, она пришла к заключению, что он никогда не любил ее, никогда не желал ее так, как, к ее стыду, она все еще любила его, еще желала его. Когда Мари глядела на него, ее кровь по-прежнему играла, сердце по-прежнему учащенно билось, ее глупое тело все так же томилось по его ласкам. Она все еще хотела его. Но она не могла, не имела права попытаться вернуть его, затащить в свою постель.

Ее гордость была так же сильна, как ее вожделение. А все же она не могла развестись. Весь мир будет знать и смеяться, что Мари дю Бомон вышла замуж за человека, который был недостоин ее, человека, который опозорил ее тем, что обманывал тайком. Сейчас ей оставалось только одно: Она позволит ему жить в доме ее матери, спать на одной из двух кроватей, которые заменили одну двуспальную, разрешит ему быть отцом двух их дочерей.

Но она не должна дотрагиваться до него и позволять ему дотрагиваться до себя. Для удовлетворения своего достоинства ей надо делать вид, что это она отвергла его. Хотя они были плодом его чресел и ее лона, ранящим напоминанием ее собственной слабости, она отчаянно любила их.

Но у нее не было сил, душевных и физических, чтобы самой заботиться о них. Когда-нибудь это положение изменится, и она сможет ухаживать за ними, выражать всю ту любовь, которую она питала к ним. Сейчас ее мать приглядывала за ними, и они, конечно, доставляли ей много хлопот. Кики была трудным ребенком, склонным к раздражительности, Анджелика, при видимом спокойном темпераменте, была очень капризна в еде и так легко простужалась, что требовала постоянного присмотра.

У бедной maman от всех этих забот голова шла кругом. С годами бремя, взятое на себя Евгенией, не стало легче. Управляться с выросшими девочками восьми и семи лет было не легче, чем когда они были крохами. Мари не проявляла особого интереса к их развитию. Рори и Дезирэ продолжали выполнять обязанности семьи перед обществом, и время от времени Евгения, совсем издерганная, должна была напоминать себе, что Дезирэ не становится моложе и что ей нужно подыскать мужчину с подходящими средствами, характером, из хорошей семьи.

Она сделала попытку поговорить с сыном, чтобы тот помог найти такого человека. Но у Джулиана были собственные трудности: Хотя со времени накала кризиса прошло уже семь лет, Депрессия только углублялась, и не имело значения, что утверждал этот ужасный человек в Белом доме.

Бедняга Джулиан все время должен был отражать нападки своей жены Одри, которая настаивала, чтобы он продал имение. Она рвалась покинуть Ривер-роуд, переселиться в Новый Орлеан и не оставляла Джулиана в покое. Нет, было бы нечестно взваливать на Джулиана и эту дополнительную обузу.

Она должна сама что-то сделать для Дезирэ. Ее старшая дочь уже хорошо перешагнула за двадцать пять и хотя по-прежнему оставалась красавицей, количество подходящих молодых людей вокруг изрядно поредело. Она сама часто твердила Дезирэ, что порядочные мужчины тянутся к благоразумным молодым леди, которые думают о своем будущем, а не к тем, которые, несмотря на нынешние фривольные времена, живут одним днем.

Если бы только Мари могла проявлять больший интерес к своим собственным детям, она, Евгения, могла бы уделить больше внимания Дезирэ. Может быть, она поехала бы с Дезирэ в Европу. Девушка… женщина ее происхождения и красоты несомненно произведет впечатление на графа, герцога, даже на принца. Но с этим надо поспешить. Все говорят, что в Европе нарастает беспокойство. Она должна поскорее съездить с Дезирэ в Европу, пока там не разразилось что-нибудь ужасное, а Дезирэ не стала слишком старой.

Еще немного, и будет поздно. Слава Богу, она еще в состоянии позволить себе это, невзирая на кризис. Но прежде чем отбыть в Европу, она должна найти способ вывести Мари из апатии. Оставить дом и Кики с Анджелой на странно равнодушную ко всему Мари и ее мужа было невозможно. Как ни ненавистно ей было это признать, но Рори Девлин оказался лучшим отцом, чем Мари матерью.

Он играл с девочками, следил за их занятиями музыкой и танцами, приучал читать стихи и заучивать их на память, писал для них маленькие пьески и разыгрывал их, ходил па прогулки, говорил названия различных деревьев и цветов, отводил каждое утро в монастырскую школу, а после следил, как они делают домашние задания.

Анджелика была послушным ребенком, но с Кики надо было держать ухо востро. Девочки вели себя с отцом гораздо лучше, чем с ней.

Даже Кики превращалась в маленькую куколку, когда появлялся Рори. Но иногда просто не верилось, что это юное создание может обладать такой сильной волей. Даже монахини не могли вынести этого.

Сколько раз они грозились, что исключат ее из школы. И они, конечно, сделали бы это, если бы не ее собственное влияние и бойкий язык Рори Девлина, который мог уговорить любую женщину, даже Христову невесту. И все же ей не нравились отношения, сложившиеся между девочками и их отцом. Что-то настораживало ее — девочки соревновались за внимание отца так, словно были его возлюбленными.

Кики, по натуре более агрессивная, даже отталкивала Анджелику, когда они бежали навстречу отцу. И это тоже было плохо, думала Евгения. Если не считать этого соперничества из-за отца, то было видно, что девочки любили друг друга.

Кики приглядывала за младшей сестрой, а Анджела обожала старшую и подражала ей. Это все была вина Мари, решила Евгения. Если бы она взяла все в свои руки, они бы меньше были одержимы своим папочкой. Если бы они чувствовали больше внимания со стороны Мари, они бы и сами о себе лучше заботились. Возможно, в этом и следовало искать ответ. Она должна решиться и поехать с Дезирэ в Европу, и тогда Мари не сможет больше оставаться в апатии, это заставит ее более активно действовать как мать, и тем самым она уменьшит постоянную потребность девочек во внимании отца.

Может быть, все хорошо кончится, а Дезирэ заключит выгодный брак. Тогда она убьет сразу двух зайцев. Да, она должна заняться этим немедленно. На следующей неделе они вчетвером — она сама, Мари и обе девочки — собирались поехать с Джулианом и его семьей в имение.

Там они пробудут неделю, а затем, по возвращении, она сразу займется подготовкой к отъезду. Евгения не могла понять, о чем она думает. Поскольку Мари молчала, Евгения стала теребить ее, желая получить хоть какой-то ответ.

Джони будет готовить еду, Рори отводить девочек в школу и забирать домой. Кики всегда успокаивается, если знает, что бабушки нет поблизости и некому подымать шум по поводу каждого капризного слова.

И Анджела тоже будет сама есть все эти овощи, если никто не будет их запихивать ей в рот. Евгения ничего не ответила. Она размышляла, что скрывается за холодной и безмятежной внешностью ее дочери. Анджела бежала впереди и сразу кинулась к лестнице. Кики помчалась в библиотеку, но, увидев, что там никого нет, промчалась через холл в салон. Не найдя никого и в этой комнате, она вернулась в холл, и как раз в этот момент на верху лестницы показалась Анджела.

Когда Мари и Евгения входили в дом, она крикнула вниз сестре:. Мари и Евгения замерли в оцепенении, словно персонажи живой картины. Кики же быстро взлетела по лестнице вверх и ворвалась в комнату своей тети в тот момент, когда ее отец натягивал брюки, а Дези пыталась прикрыть простыней голые плечи.

Они занимались тем, что во дворе делают Бобо и Флаффи. Анджела сконфуженно наморщила лобик, в то время как Кики лишь передернула плечами. Кики выбежала обратно на площадку около лестницы и крикнула застывшим, безмолвным, уставившимся вверх Мари и Евгении:. У Кики был победоносный вид, она явно гордилась тем, что уже все знает о таких вещах. Анджела отвернулась, ничего не понимающая, но расстроенная. Мари первой пришла в себя и стала подниматься по лестнице.

Мать глядела ей вслед. Нет худа без добра. Может быть, из этого и получится что-то хорошее. Может быть, Мари оживет. Мари прошла мимо теперь уже плачущей Анджелы и подпрыгивающей, с горящими от восторга глазами Кики, чувствующей, что происходит что-то драматическое, но повернула не направо, к комнате Дезирэ, а налево, к своей собственной.

Она вошла в комнату, затворила за собой дверь и заперла ключом замок. Рори Девлин так и не появился в холле, а Евгения не трогалась с места. Во всем доме воцарилась гнетущая тишина, несмотря на шум, производимый двумя девочками. Наконец Евгения очнулась и стала тяжело подниматься по ступеням, хватаясь обеими руками за железные перила и с трудом подтягивая вслед свое тело.

Она приказала детям немедленно отправиться в свою комнату. Анджела повиновалась, а Кики стала упираться, и тогда бабушка буквально втолкнула ее в комнату и захлопнула дверь. Затем она вошла в комнату Дезирэ и увидела, что Девлин стоит перед зеркалом и причесывает волосы гребнем ее старшей дочери. Увидев Евгению, он очаровательно улыбнулся ей и нахально поднял брови. Рори был уже полностью одет.

Евгения перевела взгляд с него на Дезирэ, которая лежала на постели, укрывшись с головой. Евгения передохнула, собираясь с силами. Она разберется с Дезирэ позже, а сейчас она уже знала, как следует поступить с Рори Девлином. Я думаю, самое время вежливо распрощаться с вами, леди, чтобы не причинять вам дальнейших неудобств!

Рори поклонился сначала мадам дю Бомон, потом Дезирэ. Он слышал звук запираемой двери в его с Мари комнате. Он уйдет без своих вещей. И он должен уйти, не попрощавшись со своими дочерями. И как это ни прискорбно, тут тоже ничего не поделаешь. Он свяжется с ними, как только сможет. Евгения кинулась за ним, начала колотить в спину кулаками. Рори, не обращая на это внимания, сбежал вниз по лестнице.

Он почувствовал укол в бок, пошатнулся, в то время как его теща бессильно обмякла на площадке около лестницы, сжимая в руке старый кавалерийский пистолет ее мужа. Это был один из пары изысканно отделанных пистолетов, находившихся в семье с незапамятных времен. Вынув чистый, белоснежный платок с вышитыми инициалами, Рори приложил его к боку, где уже выступили капли крови. Во всем доме слышны были теперь только всхлипывания Анджелы и отчаянный стук Кики в запертую дверь.

Мари в это время лежала в пенной ванне. Дверь ванной комнаты была закрыта, и она не слышала выстрела. Между тем Дезирэ выскочила из комнаты, на ходу натягивая на себя рубашку. Она обогнула лежащую на площадке мать и перегнулась вниз через перила, думая обнаружить там упавшее тело своего любовника. Не увидев его, она сбежала по лестнице, распахнула дверь и закричала в тяжелый, душный послеполуденный воздух: Поднявшись наверх, она прошла мимо лежащего на полу тела матери и даже не остановилась у комнаты девочек, откуда доносились истерические крики.

Одевшись за несколько минут, Дезирэ бросила в сумку кое-какие вещи и, спустившись по лестнице, направилась к входной двери. Она должна найти его. Куда он может пойти без денег, без вещей? Скорее всего, он направится в Байу-Теш, где жила его мать. Прошло не менее часа, когда Силия вернулась из Старого квартала, где она проводила знойный полдень — болтая, смеясь и попивая лимонад с приятельницами.

Она увидела Евгению дю Бомон, лежащую без чувств, измученных девочек, заснувших на полу у двери, и Мари, закрывшуюся в своей комнате. Евгения дю Бомон вернулась домой из больницы парализованная и лишившаяся дара речи. Она не надеялась, что к ней вернется способность владеть телом и говорить. Было неясно, сообщал он это как простой факт или утешал. Ее нужно было кормить с ложечки, умывать, одевать и раздевать, и, если выдавалось время, говорить с ней и читать.

По яркому блеску ее глаз можно было судить, что она понимает происходящее вокруг, несмотря на то что взгляд был не совсем естественным из-за парализованных мышц лица. Джулиан смог получить от Мари очень скудную информацию, но дети помогли ему создать достаточно ясную картину происшедшего. Он размышлял, не страдает ли и Мари какими-нибудь физическими или душевными расстройствами. Она мало разговаривала и вела себя так, словно была не в себе.

Он должен был согласиться с тем, что так она вела себя уже многие годы. Она даже не утруждала себя, чтобы приподняться и взглянуть на собственных детей. Джулиан слышал, что Девлин и Дезирэ сбежали куда-то в Калифорнию. Этот сукин сын Девлин оставил на него свою полуидиотку жену и двух избалованных, вечно хныкающих дочек. Он подумывал о том, чтобы послать за парочкой детективов. По крайней мере, он что-то мог бы сделать с Девлином, который, в конце концов, бросил своих законных отпрысков.

Но когда он сказал об этом Мари, та очнулась от своего полудремотного состояния, пришла в дикую ярость и запретила ему даже думать об этом.

Она угрожала, что в противном случае убьет себя и оставит на его руках своих сирот. После того как для Евгении потянулись серые будни, Джулиан сообщил Мари, что должен вернуться домой. Я не могу оставаться здесь долгое время. Больше я ничего не могу сделать для maman. Анну тогда вырвало прямо на лестничной клетке. Стараясь не вступить в дурно пахнущую лужу и не прикасаться к пятнам крови на перилах, медсестра заглянула на этаж и тут же отпрянула.

Стулья, те, что раньше стояли возле кабинетов, были перевернуты. На полу в луже собственной крови лежала женщина — это было понятно только по виднеющемуся платью, потому как над телом на корточках сидела целая толпа людей, которые кто зубами, кто руками отрывали куски мяса и запихивали себе в рот.

Те, кто мог дотянуться просто зубами, вгрызался в тело женщины, остальные пытались руками вырывать куски плоти. По направлению к этой толпе медленно заковылял завхоз Петрович, показавшийся из соседнего кабинета. Хотя он всегда отличался бодренькой походкой как для семидесятилетнего пенсионера, подрабатывающего завхозом при поликлинике, потому как на нищенскую пенсию прожить было не возможно.

От неожиданности и испуга Аня сделала шаг назад и поскользнулась. Вскрикнув, она попыталась удержать равновесие, пытаясь удержаться за дверной проем, но рука только скользнула по чему-то вязкому. Чем только привлекла к себе внимание, свалившись прямо в дверной проем. Стараясь как можно быстрее подняться, брезгливо морщась от липкой и дурно пахнущей субстанции на одежде и пытаясь вытереть замазанную в крови руку о собственный халат, медсестра и не заметила, как Петрович повернул голову в ее сторону и начал двигаться к ней.

Только непонятный скрежет заставил девушку поднять глаза — завхоз уперся в перевернутый стул и вместо того, что бы просто переступить через него, тупо пер прямо на девчонку, толкая злосчастный стул перед собой, отчего тот и издавал противный звук. Девушка в ужасе вскрикнула, как завороженная уставилась в лицо дедка и попыталась подняться, но ноги не слушались ее — она только неуклюже плюхнулась на попу. Один шлепанец слетел с ноги, и одевать его обратно просто не было времени.

Анна смотрела в страшное лицо завхоза и медленно отползала назад, пока не уткнулась спиной в решетчатые перила лестницы. И только теперь она поняла, что либо она сейчас берет себя в руки и пытается убежать, либо остается трястись и просто погибнет. Перспектива умереть в неполные 22 года ее не прельщала. Медсестра перевернулась на четвереньки и, опираясь на прутья перил, поднялась.

Здраво рассудив, что в одном шлепанце далеко не убежишь, она нервно дернула ногой, сбрасывая второй теперь уже только мешающий шлёпок. В проеме дверей показался скалящийся Петрович… Анну спасло лишь то, что перевернутый стул застрял, не дав завхозу сразу кинуться на девушку.

Но окровавленный старик не сдавался, он тянул руки и пытался сдвинуть преграду, отделяющую его от добычи, пока не потерял равновесие и не полетел вперед головой прямо на замершую Аню.

Девчонка инстинктивно отскочила в сторону и стремглав бросилась вниз по лестнице, молясь всем известным богам, чтобы не упасть. Проектировка поликлиники была немного странной — небольшой квадратный холл, в котором размещалось сразу 2 аптеки, вправо уходил небольшой коридор, шириной метра 3.

Влево — совсем узенький — не больше полутора метров аппендикс, ведущий на лестницу, по которой можно было подняться на 2 и 3 этажи. Широкий коридор, конечно, тоже заканчивался лестницей, но Аня очень редко им пользовалась — кабинет, где она работала, был совсем в другой стороне.

Осталось проскочить узкий коридорчик и тогда девушка выбежит в холл больницы. Но едва уловимое движение тени на стене коридора заставило спешащую девушку остановиться. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, а пальцы тряслись. Нервно обернувшись на звук, Аня с ужасом увидела как существо, бывшее когда-то завхозом, скатилось по лестнице на пролет меж 1 и 2 этажом. И теперь ее с ужасной тварью разделяли лишь каких-то 10 ступенек.

В воздухе стоял тяжелый запах крови и рвоты. О том, что будет с оставшейся наверху пациенткой, девчонка не думала - самой бы уцелеть. Да и возвратиться за теткой просто не было возможности, пока Петрович преграждал дорогу. Ее тут же попытались схватить чьи-то руки, но медсестра и сама не поняла, как умудрилась вывернуться из-под свалившегося на нее человека и прошмыгнуть мимо. Кто ее пытался схватить, она даже не заметила, да и какая разница?

Сейчас главное было вырваться на улицу и бежать подальше от этого филиала преисподней. Стекло регистратуры было разбито и заляпано кровью, на полу валялись разбросанные бумажки и верхняя одежда, а тусклое освещение придавало еще более зловещий вид этому зрелищу. И везде кровь… В аптечном киоске, что располагался справа от входа, никого не было, только дверь поскрипывала от небольших толчков. Что толкало дверь, Аня не стала смотреть — да и не до того было. Появление девушки привлекло внимание медленно бродящих среди всего этого хаоса людей.

Как по команде они все повернули головы в ее сторону и, почуяв добычу, попытались ее поймать. Но девчонка шустро увернулась от ближайших нападающих и рванула прямо к выходу — благо, холл не был такой уж и большой — всего лишь метров пять.

Входная дверь была довольно тяжелой, но с разбегу Аня с легкостью ее оттолкнула и выскочила на улицу, где тут же полетела кубарем на асфальт, споткнувшись об откинутую руку лежащего окровавленного тела, над которым сидело другое существо и усердно обгладывало тому лицо. Да потому что люди не едят друг друга!

Вся сущность девушки кричала, что это ненормально, так не бывает… но глаза говорили обратное. Анна завыла в ужасе, подскочила как ужаленная и, не смотря на стертые колени и ладони, рванула через кусты к дороге, откуда как раз заворачивала милицейская машина.

И как раз вовремя — в проеме двери показался первый окровавленный человек, а тот, о которого Аня чуть не споткнулась, повернул в ее сторону голову, замер на какую-то секунду и поднялся, направившись вслед за бегущей девушкой.

Только одиннадцатый час, а он уже успел принять трех младенцев и около пяти мамаш отправить в предродовое отделение. Чашка, по мнению Алексея, была кошмарная — ядовито-желтая с веселенькими улыбающимися цветочками… в общем страшный сон наркомана. Но Машеньке — этой самой медсестре, она очень нравилась.

Ну не обижать же человека намеком на полное отсутствие у него эстетического вкуса. Тем более, если это двадцатилетний человек с третьим размером груди и очень аппетитной попкой. Кисловатый запах разнесся тут же по комнатушке — видать опять нормальный кофе закончился и теперь приходится допивать этот шмурдяк.

Повезли ее зашивать, а она не дается! Дергается, орет, чтобы не трогали. Я ее уже и так, и эдак и уговорами, и угрозами позвать санитаров — все мимо. Потом плюнул и говорю: И часто у вас, Алексей Иванович, такие казусы случаются? Вон, сегодня в 7 утра родила — вчера вечером проезжая мимо нас почувствовала непонятный ощущения — ну и на всякий пожарный заехала, а у нее раскрытие, представляешь, уже 5 см! А она ни в одном глазу!

Другая бы уже корчилась на ее месте от боли. Спокойно мужу объявила, что ты, мол, дуй домой за шмотками, а я, пожалуй, схожу по-бырику рожу… - Да уж… А я вон проходя мимо родовой слышала надрывное пение, - поделилась девчонка. Допив кофе, она грациозно поднялась и отнесла чашку в раковину. Дверь в ординаторскую распахнулась и в нее заглянула запыхавшаяся и растрепанная Алла Морозова, которая тут же оценила романтическую обстановку, о чем назавтра будет знать весь роддом.

Алексей махом допил пойло, немного скривился и в растерянности закрутил в руках чашку. Ну как в такого было не влюбиться? Высокий, умный, душа компании и всегда с шутками-прибаутками… к тому же не женат. Вот и втрескалась молоденькая медсестра по самые уши, не смотря на пятнадцать лет разницы. Алексей выскочил вслед за Аллой, на бегу уточняя информацию. Алла была женщиной не сколько полной, сколько сбитой, а уж походка у нее была и вовсе клоунская — она делала мелкие-мелкие шажочки, пытаясь прижимать колени друг к другу.

Но каким-то образом умудрялась передвигаться с удивительной скоростью, подмечать все мелочи и в красках делиться ими с окружающими. Около двух часов назад перестала ощущать движения ребенка, потом ей стало плохо, потеряла сознание… Вызвали скорую.

Но сегодня какой-то аншлаг! Скорая задерживалась… Ну, пока то да сё, муж попросил соседа подбросить к роддому. Ладно, щас разберемся, а ты пока передай, чтобы родзал готовили. Алексей Иванович зашел в приемный покой, поздоровался с дежурными, которых сегодня еще не видел, а потом уже повернулся к лежащей на кушетке пациентке. Сразу же бросился в глаза ее нездоровый вид. Лицо было бледное, на лбу проступали капельки пота, глаза лихорадочно блестели, а дыхание было прерывистым… Такое чувство, будто у нее идет сильнейшая интоксикация организма.

Но даже если плод и погиб, то за два часа такого сильного заражения просто не могло произойти… - Так, на что жалуемся? Беременная послушно приняла нужное положение, позволив доктору обследовать методом пальпации положение плода. Но не тут-то было… Алла Морозова встала насмерть, перегородив проход своей могучей грудью пятого размера! Медсестра сразу все поняла и начала спроваживать того из кабинета. Подождите в общем зале.

Доктор хмурился, что-то бормотал про себя, он был встревожен, и это четко было видно по проступившим на лбу горизонтальным морщинам. А вы, мамаша, аккуратненько поднимаетесь…вот так, - Алексей помог беременной встать с кушетки.

Та была совсем вялая… - Доктор, что со мной? Пойдемте, сделаем ультразвуковое обследование, посмотрим, как там ваш малыш поживает… Алексей повел женщину по коридорам роддома — нужно было пройти через все здание да еще и преодолеть две лестницы. Ну, вот какой м…чудак разместил приемный покой в одном крыле больницы, а кабинет УЗИ в другом? Да еще и половину дверей позакрывали на ключ — нужно десятыми дорогами обходить… - Ой.

Что-то мне совсем не хорошо… - простонала пациентка, заваливаясь на врача. Алексей успел подхватить ее, прежде чем женщина упала в обморок. Вот это совсем хреново. Что ж это такое?! Девушка медленно разлепила веки, непонимающе взглянув на доктора. Алексей вздохнул и, подхватив беременную на руки, как можно быстрее зашагал в сторону УЗИ-кабинета.

Все же вес был приличный и нести было тяжело. У Алексея было чувство, что у него вот-вот пупок развяжется. А тут еще навстречу акушерка из родильного глаза выпучила.

Местный ловелас тащит на руках беременную! Сто пудов завтра все будут шептаться по углам, что у него любовница родила. Акушерка кивнула и, развернувшись на градусов, помчалась к кабинету начмеда.

Вот и сейчас мамки нервно перетаптывались на месте — лавочек на всех не хватало. Но вид доктора, несущего на руках пациентку, так их обескуражил, что даже утихли разговоры. В затемненном кабинете Алексея уже ждала начмед — Татьяна Владимировна, полноватая женщина с тщательно уложенными волосами, лет пятидесяти. Да и выглядит пациентка не очень — потеряла сознание, бледность… Начмед взглянула на тяжело дышащую роженицу, а потом снова на Алексея, пока врач-узист подготавливала аппаратуру к осмотру.

Вы прибыли по скорой? Алексей кивнул и вышел из кабинета. Врач-узист начала медленно водить датчиком по оголенному животу, а Татьяна Владимировна по-матерински погладила женщину по холодному липкому от пота лбу, вглядываясь в экран монитора. Но я же вижу… вот на экране монитора видно движение. Ведь и так скудное финансирование в этом году еще больше сократили.

Дошло до того, что медсестры выпрашивали у мужей рожениц купить несколько десятков пар одноразовых перчаток. Я же десять минут назад делала процедуру — все показывало, как положено.

Значит так, звоните в родовое — путь готовятся к операции и каталку сюда привезут. Конечно, эпидуральная анастезия по-разному влияла на рожениц, но сознание теряли впервые. Алексей бросил скальпель в подставленный ассистенткой судок и начал двумя пальцами расширять рану — чтобы извлечь плод.

Младенец отличался синеватой кожей, более насыщенного цвета, чем другие новорожденные, да и вокруг шейки была обильно намотана пуповина. Врач передал ребенка медсестре и отошел от операционного стола — нужно было проводить реанимационные мероприятия. Но, не смотря на все усилия врачей, пациентку Машу спасти не удалось. В 11 часов 21 минуту врачи констатировали ее смерть. Малыш живой, но не кричит, хотя я и прочистила ему дыхательные пути. Не пойму… Пыталась прослушать сердцебиение.

Но ничего не услышала… не понимаю, как такое может быть. Алексей подошел к пеленальному столику, чтобы внимательно осмотреть ребенка.

И, действительно, кожа была не такая, как у нормальных новорожденных. А глаза и вовсе как пленкой подернуты. Хоть глазки только что родившихся малышей и бывают мутноватыми, но не на столько! Врачи склонились над пеленальным столиком, абсолютно позабыв про умершую роженицу, которая уже начала возвращаться к жизни.

Женщина почувствовала, как волосы на затылке шевелятся, резко побледнела и округлила глаза, силясь что-то сказать, но из непослушного горла вырывалось только тихое сипение. Спина покрылась мурашками, а колени предательски задрожали. Все ее существо кричало, что такого просто не бывает и то, что она сейчас видит - неправда! Маша медленно поднималась, невзирая на то, что 5 минут назад констатировали ее смерть и, казалось, ее это вовсе не смущало.

Так же как и открытая рана разрезанного живота с зажимами Кохера по краям раны, свисающим, будто новогодние игрушки на елке… - Быстрее! Брызнула кровь, орошая зеленый костюм врача бурыми пятнами. Доктор закричал, и попытался было оттолкнуть сумасшедшую, но та цепко держала мужчину за плечи, сильнее и сильнее вгрызаясь в шею.

Когда Алексей обмяк, присутствующие все еще не могли прийти в себя от столь кровавой сцены…. Воистину, такого количества гиперактивных бабок, как в Севастополе - я пока нигде в свободной среде обитания не наблюдал Очевидно, сказывается огромное количество флотских офицеров немалых званий в том числе и замполитов , осевших на пенсии вместе с семьями еще в советские времена Мы тут пошептались с источниками близкими к информированным.

У Киевстара в году услуги проводного доступа в интернет еще не было. В ближайем приближении мог быть Билайн, но и у них это по моему только в году начало более-менее разворачиваться. А вот хоминетов разных и пионэрнетов "мы-всем-домом-жарим-в-контру" было - огроменное количество.

Ага, бабки - страаашная сила 11 часов Андрей Спойлер. Не перебивай и слушай. Говорю сразу — я трезв как стеклышко, ничего не нюхал, не курил и не употреблял. Официально - массовые беспорядки, проявление агрессии и нападения… В реале: Люди друг на друга бросаются.

Ты телек вообще смотришь? На хера мне этот говноящик? У вас там как, тихо? Но что-то на Форуме писали, что кто-то кого-то покусал, но я не читал толком. Я не знаю, что это, но если на тебя кидается безумный дядька или тетка и пытается укусить — лучше быстро тикай оттуда. Потому как если он тебя укусит или поцарапает, тебе кранты. Сначала подохнешь, а потом станешь таким же — пойдешь кусаться дальше — и никакая Мила Йовович в красном мини тебе не поможет!

Ладно, я тебя предупредил, а дальше твое дело — верить или нет, но в и-нет лучше загляни. Женька Мичурин никогда не отличался буйством фантазии и тягой к тяжелым наркотикам, но и балаболом он тоже не был. И тон, каким говорил Андрюхин корефан, не предполагал под собой шутку.

И первые же результаты заставили волосы мужчины зашевелиться во всех неожиданных местах. Здесь были и статьи о нападениях обезумевших людей на других граждан, и видео с телефонов очевидцев, на куче форумов обсуждалось происходящее на улицах городов. А самое кошмарное было то, что подобное творилось не только в Киеве — Андрей тут же вспомнил утреннее видео из Москвы, поисковик сразу же подбросил еще пару сотен подобных роликов.

Ошарашенный мужчина снова попытался набрать номер телефона Женьки Мичурина, но там было занято. Нельзя сказать, что звуки стрельбы в Севастополе были редкостью — менее чем в километре от Казачки был полигон российских морпехов, но сейчас лупили явно в части, что через дорогу от дома. Бывший капитан бросился на кухню, откуда был выход на балкон — и попытался рассмотреть, что же там происходит… Но ничего толкового, кроме суетящихся возле КПП солдат, он не увидел.

Если события в Киеве повторятся и здесь, то все будет очень не весело… А то, что события повторятся, он и не сомневался — не спроста эта стрельба за окном да и форумчане хоть и те еще приколисты, но дыма без огня не бывает. Андрей заметил, что все еще сжимает в руке телефон. Вызовы по тревожным кнопкам посыпались как горох из мешка — группы не успевают, пришлось вызывать вторую смену.

Дошло до того, что мужики на своих тачках приехали. Вот и тебе как раз звонила, но занято было. Так что давай, собирай манатки и арбайтен! К тому же пообещали двойной оклад. Талоны на бензин дают. Щось у лiсi здохло! А что в городе-то творится? А то я в своих чигирях… - Да непонятки какие-то.

То в магазин псих какой-то заскочил, кусаться полез, то просто возле объектов ошиваются и на людей бросаются. Вон, Костика один такой покусал… И Мишку… Мы их перебинтовали и дальше в поле. Надо будет позвонить, узнать, как они там да сказать, чтобы в больничку заскочили провериться. Началось и у нас.

Так вот у них там такое же творится, только покруче… Говорит, что какая-то форма бешенства. Люди на людей кидаются, пытаются убить. Ты ребят предупреди, чтобы осторожнее были. Так что давай, не тяни резину в долгий ящик!

Раньше кончишь — раньше слезешь. Ну вот и что делать? Как ни странно, но ворота были закрыты, но при этом возле них кто-то дежурил. Пока ехали от портовой поликлиники, Виктору несколько раз попадалась на глаза одна и та же картина — медленно бредущие или просто стоящие фигуры и в противовес им торопящиеся редкие прохожие. Володин дважды посигналил и из-за забора вышел сержант в броннике, каске и с АКС У на плече.

Толком разглядеть, кто именно это из-за головного убора было трудновато. Сначала открылась правая створка, а затем настал черед левой. Наконец, ВэВэ слегка надавил на газ и авто, взрыкнув двигателем, медленно въехало во дворик, отгороженный крепкими железными решетками, вырастающими из полутора метрового бетонного забора, примыкающего к стенам двухэтажного здания отделения милиции.

УАЗ остановился, скрипнув тормозами, и из него устало вылезли пассажиры, хлопнув дверцами. Хоть погода стояла и теплая, но явно не предназначенная для прогулок босиком в легком халате. Виктор взглянул на него и сразу же отметил нездоровый внешний вид сержанта — лицо осунулось, лоб покрылся испариной, непонятно откуда взявшиеся мешки под глазами создавали впечатления, что Олег всю ночь бухал, а вот сейчас только очнулся.

Он хоть был и помельче здоровяка-Олега, но все равно посильнее медсестрички. Просто херово… слабость какая-то накатила. Виктор не знал, что делать — бросать все и бежать на выстрелы или же топать отчитываться перед начальством.

Но здраво рассудив, что один в поле не воин, поспешил на доклад к полковнику Смирнову, не забыв крикнуть Анне, чтобы та шла за ним. Даже Миха отсутствовал на своем месте, что уже навевало на странные мысли. Самое интересное, мужику со скованными наручниками руками удалось как-то кляп вытащить или выплюнуть, но руки все так же оставались за спиной.

Лужа капитановой блевотины и брызги крови от перегрызенной артерии БОМЖа были затерты, а форточка открыта, но все равно в помещении стоял тяжелый запах блевотины, крови и еще чего-то непонятного Девушка вскрикнула и инстинктивно спряталась за капитана. Виктор зашагал в сторону кабинета шефа, откуда выскочил Миха Битковский, чуть не сбив капитана с ног. Миша не ответил, а только замычал как тот самый мужик в клетке, пытаясь что-то сказать, а потом многозначительно замахал руками и рванул обратно в сторону своего рабочего места.

Виктор без стука ввалился в кабинет полковника, где уже сидели все замы и начальники отделов РОВД. Шеф многозначительно свел брови у переносицы, но выгонять не стал.

Девушка зашла, смущаясь устремившихся на нее взглядов, и кратко рассказала все, что с ней приключилось. Вот в древности была хорошая традиция рубить головы гонцам с плохой вестью… - Шеф, я… - Ладно, с поликлиникой потом разберемся. В соответствии со сложившейся обстановкой на местах, с целью предупреждения распространения инфекции среди населения.

Перевести подчиненный личный состав на усиленный вариант несения службы, с пребыванием на казарменном положении до особого распоряжения. Организовать оповещение и вызов сотрудников ОВД из отпусков. Организовать нормальные бытовые условия для размещения личного состава на время усиленного режима несения службы. Силами подразделений патрульно-постовой службы и приданных подразделений Внутренних войск обеспечить усиленную охрану общественного порядка. Не допускать и пресекать мародерство, выявлять инфицированных граждан.

В случае обнаружения вышеуказанных граждан действовать в соответствии с п. На основных улицах и в микрорайонах создать мобильные группы усиления, обеспеченные транспортом, средствами связи, травматическим и автоматическим оружием. Личный состав мобильных групп усиления должен состоять из наиболее опытных и подготовленных сотрудников ОВД оперативного состава и спецподразделений.

В случае обнаружения инфицированных граждан сотрудниками ОВД — разрешается применение оружия на поражение без предварительного предупреждения.

В случае поступления информации об инфицированных гражданах от населения по линии оперативного дежурного и др. Строго запрещается передвижение личного состава в ночное время суток в одиночку и без огнестрельного оружия. Довести данное распоряжение в части касаемой до подчиненного личного Контроль за исполнением возложить на Первого заместителя Министра внутренних дел Украины - …. Министр Внутренних дел Украины…. Подобное… - полковник кивнул головой в сторону окна, все еще продолжая сжимать лист в руках, - творится повсюду.

Что это — не понятно. Предполагают, что какая-то форма бешенства. По наблюдениям и сводкам зараженные сначала умирают, а потом оживают… - Вампиры что ли? А вообще, попрошу не перебивать!

Все вопросы — после. Так вот, - продолжил полковник. Только после выстрела в голову он умер окончательно. Он понял, что ему не давало покоя все это время… мысли крутились-крутились в голове, пока не нашелся тот самый кусочек-пазл, позволивший сложить картинку воедино.

Ты тугодум что ли? Девку ту я пристрелил, но сержант… - Где он?! А где они сейчас — я даже и не знаю… - Так, все за мной. Сами все увидите, чтобы не было лишних вопросов! За ним один за другим выходили остальные. Из-за закрытой двери слышались приглушенные звуки — как будто кто-то мебель двигал и приглушенную матершину.

Картина маслом, как говорится: Володин, изо всех сил навалившись на обшарпанный стол, прижимал столом к стене взбесившегося Старина. Тот скалил зубы, сипел и пытался сдвинуть мешающую ему хлипкую преграду в сторону.

Бывший сержант милиции Старин, бледный с темными кругами под поблекшими страшными глазами, ощерился в зверином оскале и начал тянуть руки в сторону вошедших. Несмотря на полиуретановую подошву, нога соскальзывала, и поэтому Вовке приходилось все время ее подтягивать, чтобы удерживать стол. Виктор выстрелил в правую ногу взбесившегося сержанта. Естественно, никакой реакции не последовало. А Олег все приближался, не смотря на простреленную ногу.

Виктор разнервничался и послал вперед еще три пули — одну в коленную чашечку, две другие в грудь сержанта. Первый выстрел раздробил сустав, и сержант, потеряв равновесие, свалился на землю. Существо, бывшее когда-то Олегом Стариным, предприняло попытку подняться, но размозженное колено не давало ему это сделать, поэтому он с тихим скулежом пополз в сторону ошалевших людей. Казалось, простреленное колено и две дырки в корпусе были для него сущим пустяком — выражение безумного лица не изменилось ни на йоту.

Только само лицо изменилось — осунулось что ли и налилось мертвенной бледностью…. Виктор послушался, и одним выстрелом упокоил восставшего из мертвых сержанта навсегда. Если Виктор и Олег собственными глазами видели изгрызенных, но ходячих мужиков, то Володин только из их рассказов слышал о восставших трупах, поэтому ему было сложно поверить во все это.

И что ты им скажешь? Что их родственник восстал из мертвых и был вторично умерщвлен собственным начальством? А пока отзвонитесь семьям — чтобы носа из квартир не высовывали, пока это на улицах творится… А там, глядишь, правительство наведет порядок. Тогда и будем что-то думать… А пока нужно всеми силами обеспечить порядок на улицах.

Только с поправкой на ветер, - полковник кивнул на труп сержанта Старина, а затем, разглядев в толпе физиономию дежурного, поинтересовался. А уж тот факт, что столь драгоценная информация только-только обнаружилась и официально подтвердилась, облегчения не принесла, но дала возможность примерно оценить сложившуюся ситуацию, и, соответственно, обдумать и организовать комплекс мероприятий по противодействию. У Виктора же как в голове что-то щелкнуло, по спине пополз неприятный холодок.

От возникшей в голове мысли задрожали руки, а желудок нервно сжался. В больницах же сейчас дурдом должен быть — всех покусанных туда свозят! И вы все тоже — предупредите как можно большее число людей. И еще — всем вооружиться по усиленному варианту.

Виктор нервно начал шарить по карманам в поисках мобильника, мысленно проклиная себя, что сразу не позвонил жене, замотавшись со всеми этими психами.

А теперь… Не дай Бог! Он же никогда себе этого не простит! Трубка пищала длинными гудками, Виктор был готов сорваться сейчас же и мчаться в роддом и похер на приказы! Наконец, трубку подняли… - Алёна?! У тебя все в порядке?! У Виктора отлегло от сердца… Если бы что-то было не так, то жена вряд ли бы беззаботно спала. Ты сейчас закроешься в палате и никому не будешь открывать, кроме меня. В городе эпидемия — очень много психов. Они бросаются на людей и пытаются их укусить.

Это не самое страшное… Далее… укушенный через некоторое время умирает и восстает из мертвых. Помнишь фильмы про зомби? Вот такими они становятся. Поэтому, я очень тебя прошу — запрись, забаррикадируйся и никому не открывай. Я буду тебя ждать. Виктор завершил вызов и только теперь с облегчением выдохнул. Но все равно… нужно как можно быстрее вывезти Алёну оттуда.

Ты знаешь, что в городе творится? Всякого насмотрятся… Виктор прыснул со смеху, быстро вышел и решительно направился в кабинет шефа. Все же уходить вот так, не предупредив, можно сказать, сбегать, ему очень не хотелось. Виктор вышел и решительно направился в кабинет шефа.

Начальник молча выслушал того и вынес свое решение: Проверишь обстановку в роддоме. Если все нормально — забаррикадируешься и будешь ждать приезда вояк — я позвоню своему однокласснику, он не откажет в помощи.

Все равно нужно эвакуировать рожениц и беременных. Михалычу я дам команду. Все же шеф у него был нормальным мужиком, поэтому подчиненные уважали его и по-своему любили… где-то глубоко в душе, правда. Иди-ка от греха подальше! Виктор кивнул на прощание и быстро вышел из кабинета. Шеф отзвонился дежурному, поэтому двойной боекомплект на самого Виктора и еще троих подчиненных он получил безо всяких вопросов. Лейтенант милиции Юля Самойлова, служившая в отделе по делам несовершеннолетних, была девушкой спокойной, поэтому на слова Виктора, что она теперь переходит в подчинение к нему, бурно не отреагировала.

Скорее даже реакция ее была какой-то пассивной. Володин, облокотившись на подоконник перед огромным стеклом, отделяющим его и дежурного, эмоционально делился своими переживаниями. Миха, ты лейтенанта Паркова видел? Только с вызова вернулся.

А вот и он! Вид у того был усталым и замотанным. Поедем в Стрелку, нужно роддом проверить. Я со вчерашнего дня на ногах. Все никак смениться не могу! В нем располагается Севастопольский национальный университет ядерной энергии и промышленности, а так же исследовательский реактор ИР — объект под охраной спецкомендатуры ВВ. Витек, там шеф сказал направить к роддому два экипажа, я уже по рации передал, они тебя на парковке ждать будут. К мужчинам присоединилась лейтенант Самойлова, которая была одета не в уставную униформу, а в джинсы и короткую дутую куртку.

На ногах у нее были эти кошмарные финские валенки, по которым молодежь тащилась, как блоха по пачке дуста… как их там… угги. Вот уж мерзкая обувка! Алёна как-то завела речь о покупке таких вот сапожек, но после пламенной речи Виктора о вреде этих валенок и умственных способностях тех, кто слепо следует моде, передумала. Еще бы не передумать! Мало того, что они — воплощение ночных кошмаров ортопеда так еще и при наших зимах, когда снег выпадет в лучшем случае на день, переходя потом слякоть и лужи, только и ходить в них с мокрыми ногами и хлюпающим носом.

А то мало ли что… - спокойно ответила девушка, поправляя выданный ей автомат, ремень которого слегка съехал с плеча. С логикой ее слов было сложно не согласиться, поэтому Виктор согласно кивнул.

Только я щас, быстренько… - замялся хлопец. Мы тебя на улице подождем. Ждать лейтенанта на стоянке пришлось не долго.

Володин как раз успел бычок затушить. ВэВэ сразу же запрыгнул на привычное место — то бишь за руль УАЗика, Виктор на место рядом с водителем, укладывая автомат себе на колени. Автомобиль успел уже развернуться и как раз поворачивал к воротам, как прямо перед капотом возникла давешняя медсестра. Ей что, жить надоело! Виктор приоткрыл дверцу и громко ругнулся. Его все еще дергало после смерти напарника, а тут еще и медсестра на капот бросается.

Там трупы ожившие бродят, а ей приспичило с нами… - Пожалуйста, я вас очень прошу! Ну, мало ли… я же все-таки медик. Не бери дурного в голову, а тяжелого в руки. И хватит бросаться мне на капот! Если хочешь укокошить себя — море рядом. Костюм аквалангиста — тазик с цементом — так и быть одолжим. У меня же сумочка осталась там, в кабинете, вместе с мобилкой…и ключами от квартиры!

Она чувствовала себя такой беспомощной, словно ребенок, оставшийся на улице один. Девушка растерялась и просто не знала, что ей делать. Вернуться за сумкой было попросту невозможно — поликлиника кишела этими тварями, а домой попасть без ключей она не могла, даже позвонить своему парню не получалось — все номера были забиты в память телефона, а наизусть она ничего не помнила.

Не прошло и двух минут, как лейтенантша бежала обратно, неся в руках болтающийся из стороны в сторону кулек. Марина из паспортного отдела всегда оставляет их в шкафу — у нее фитнес сразу после работы и домой заскочить она не успевает, вот и валяются кроссы там, а кофта Ирины Ивановны — на стуле висела… Я думаю, они не обидятся.

Жизнь, она ведь тоже такая — мчится вперед, а понимание движется в обратном направлении. Только если остановишься и обернешься, увидишь мертвое тело под колесами. Теперь, на пятидесятом году жизни, я испытываю благоговение перед вскрытой брюшной полостью или грудной клеткой. Мне стыдно за род человеческий, за его талант увечить, уродовать, осквернять тело. Хотя именно этот талант позволяет мне любоваться каббалистической гармонией сердца, что проглядывает из-за легкого, или печени и селезенки — заединщиков под куполом диафрагмы, — и восторг лишает меня дара речи.

Мои пальцы пробегают по кишке в поисках отверстия, оставленного ножом или пулей, петля за петлей, двадцать три фута, плотно уложенных в столь малом объеме, и во мраке африканской ночи кажется, что вот он, мыс Доброй Надежды, и я еще увижу голову змеи. Дива дивные, укрытые от своего владельца под кожей, мускулами и ребрами, предстают перед моим взором. Это ли не величайшая привилегия в земной юдоли? В такие минуты я вспоминаю, что мне следует принести благодарность моему брату-близнецу, доктору Шиве Прейз-Стоуну, отыскать его отражение на стеклянной панели, разделяющей две операционные, и поклониться за то, что он позволил мне стать тем, кто я есть.

По мнению Шивы, жизнь в конечном счете заключается в латании дырок. Шива никогда не говорил метафорами. Латание дыр — его занятие в буквальном смысле слова. Но есть и дырка иного рода — кровавый разрыв, что разделяет семью.

Порой при рождении, порой позже. Все мы пытаемся сшить разорванное. Невыполненная, она переходит к следующему поколению. Рожденный в Африке, живший в ссылке в Америке, в конце концов опять вернувшийся в Африку, я убежден, что география — это судьба. Именно судьба привела меня в точности туда, где я родился, в ту самую операционную. Мои руки в хирургических перчатках занимают точно тот же кусочек пространства у стола в Третьей операционной, что и руки моих отца с матерью.

Как вдруг все стихает, будто перекличка закончилась, и тебе самое время найти во мраке своего напарника и удалиться. В надвигающемся вакууме тишины я слышу, как тонкими колокольчиками звенят звезды, и на меня нисходит ликование и благодарность за то крошечное место в Галактике, что занимаю я. Именно в такие минуты я чувствую, сколь многим обязан Шиве. Братья-близнецы, мы до отрочества спали в одной постели, соприкасаясь головами, тела и ноги в разные стороны.

Мы переросли нашу близость, но я до сих пор скучаю по ней, по голове брата рядом. Когда я просыпаюсь на рассвете, первое, что приходит на ум, это разбудить его и сказать: А еще я обязан рассказать эту историю. Ту самую, о которой молчала моя мать, сестра Мэри Джозеф Прейз, — историю, которой всячески избегал мой бесстрашный отец Томас Стоун и которую мне придется восстановить по кусочкам. Только так можно преодолеть разрыв между братом и мной.

Я бесконечно верю в хирургию, но ни один специалист не в силах вылечить кровоточащую рану, разделяющую двух братьев. Где шелк и сталь бессильны, слова должны помочь. Она и сестра Анджали были первыми послушницами мадрасского ордена кармелиток, кто после выматывающих курсов получил значки медсестер в Правительственной больнице общего профиля. В тот же вечер девушки постриглись в монахини, приняв на себя обет бедности, целомудрия и смирения.

В день отплытия все послушницы монастыря выбрались на рикшах в гавань — проводить двух своих сестер во Христе. Так и вижу на причале стайку взбудораженных девушек, они восторженно щебечут, их белое облачение треплет ветер, и чайки прыгают подле обутых в сандалии ног. Страшно ли ей было?

Крепок ли был ее дух? И вот теперь, проведя три года в Мадрасе, она расставалась со своей семьей по вере, отправлялась за океан. И снова пути назад не было. За несколько лет до того, как начать писать, я выбрался в Мадрас, чтобы пройти по следам мамы.

В архивных документах кармелиток я не нашел о ней ничего, но мне попались дневники Праведной Аммы, где аббатиса отмечала события день за днем.

Для Праведной Аммы эта миссия была полна особого смысла. Да, потребности Индии неизмеримы. И да, так будет всегда, но оправданием это быть не должно, и потому две юные монахини — самые добродетельные и самые непреклонные в вере — станут застрельщицами; индийцы, разгоняющие любовью Христовой мрак Африки, — таковы были великие амбиции настоятельницы.

Из бумаг я понял ход ее мыслей: Так разве есть более важная миссия, чем миссия врачевания? Две ее юные монахини пересекут океан, и мадрасская Миссия начнет служить и в Африке. Две машущие фигурки на палубе постепенно превращались в белые точки, а аббатису терзали мрачные предчувствия. Что, если слепое подчинение ее великим планам обречет невинных девушек на ужасную судьбу? Да тут еще вонь тухлой рыбы, запах гниющего дерева и по пояс обнаженные грузчики, которые, увидев девушек, похотливо облизывали ярко-красные от бетеля губы.

Отец Небесный, вверяем тебе наших сестер, да пребудут в безопасности, — воззвала Праведная Амма к Господу, перестав махать и спрятав руки в рукава. Его возникновение связано с деятельностью великих кармелитских святых — Терезы Авильской и Иоанна Крестителя, а также с желанием части кармелитской братии жить по строгому первоначальному уставу ордена.

Орден босых кармелитов был утвержден в г. Был год, британцы окончательно уходили из Индии; исход, представлявшийся невозможным, свершился. Праведная Амма тихонько вздохнула.

Мир менялся, требовались решительные действия, и она верила в них. Черно-красная жалкая посудина, именующая себя кораблем, пересекала Индийский океан, направляясь в Аден. Многие тогда плавали на грузовых судах, отсутствие должной обслуги компенсировалось экономией. На судне находились две мадрасские монахини, три еврея из Кочина, семья из Гуджарата, трое подозрительного вида малайцев и несколько европейцев, среди которых были два французских матроса, в Адене собирающихся догнать свой корабль.

Образованная в г. У кормы неким насекомым на спине у слона притулилась трехэтажная надстройка, где обитали команда и пассажиры. Христиане-малаяли ведут свою родословную от самого святого Фомы, который прибыл в Индию в 52 году от Рождества Христова.

Мама была девочка богобоязненная, регулярно посещала церковь, а в средней школе попала под влияние харизматичной монахини-кармелитки, работавшей с бедняками.

Мамин родной город лежит на берегах Аравийского моря на пяти островах, подобных драгоценным камням на перстне. Торговцы пряностями столетиями приплывали в Кочин за кардамоном и гвоздикой, среди них был и некий Васко да Гама. Португальцы основали на Гоа колониальное поселение и принялись силой загонять местных индусов в католицизм.

В конце концов в Кералу явились католические священники и монахини, словно и не ведая о том, что святой Фома привез в Кералу незамутненное учение Христа за тысячу лет до них. К великому огорчению родителей, мама стала монахиней-кармелиткой, вышла из сирийско-христианской традиции святого Фомы и присоединилась к этим по их мнению выскочкам, к этой папистской секте.

Если бы она перешла в мусульманство или индуизм, они вряд ли огорчились бы больше. Хорошо еще, родители не знали, что она, ко всему прочему, медсестра и будет марать свои руки будто неприкасаемая. Мама выросла на берегу океана возле древних китайских рыболовных сетей, свисающих с бамбуковых шестов и стелющихся над водой, словно гигантская паутина.

Для ее народа море было вошедшим в поговорку кормильцем, верным поставщиком креветок и рыбы. Неужели открытое море всегда такое — туманное, неласковое и неспокойное? В его объятиях судно раскачивалось, и моталось из стороны в сторону, и натужно скрипело. Казалось, воды вот-вот поглотят его. Мама и сестра Анджали уединились в своей каюте, заперли дверь, чтобы никто не ворвался, ни мужчины, ни море.

Пылкие молитвы Анджали пугали маму. Сестра Анджали возвела в ритуал чтение Евангелия от Луки; она утверждала, что это окрыляет душу и дисциплинирует тело. Две монахини вникали в каждую букву, каждое слово строчку и фразу до dilatatio, elevatio и excessus — созерцания, величия и экстаза. К исходу второй ночи, после десяти часов углубленного чтения, сестра Мэри Джозеф Прейз внезапно ощутила, что печатные буквы, да и сама страница, исчезли и ее и Господа более ничто не разделяет.

Тело, ликуя, уступило тому, что свято, вечно и необъятно. Монахини нацепили спасательные жилеты и кинулись вон из каюты.

Палуба вздыбилась, гранью пирамиды она вздымалась в небо. Капитан курил трубку и своей ухмылкой дал понять пассажирам, что пугаться нечего. Ставил мистическое созерцание выше логического мышления. На девятый день плавания у четырех из шестнадцати пассажиров и у одного матроса появился жар, а еще через день на теле выступили розовые пятна, составив на груди и животе рисунок сродни китайской головоломке.

Страдания сестры Анджали оказались невыносимы, малейшее прикосновение вызывало у нее мучительную боль. На второй день болезни она впала в горячечный бред. Хоть он и избегал общих трапез, все заметили, как он высок и силен и как резки черты его сурового лица.

Сестра Мэри Джозеф Прейз свалилась на него в буквальном смысле слова на второй день плавания, оступившись на металлическом трапе, что вел к кают-компании. Англичанин подхватил ее за копчик и за грудную клетку и поставил на ноги, будто ребенка.

Когда она, запинаясь, пробормотала слова благодарности, он залился румянцем. Казалось, их внезапная близость смутила его куда больше, чем ее. Места, где его руки коснулись ее тела, побаливали, но в этой боли была некая сладость. А потом англичанин пропал из поля зрения на добрых несколько дней. Сестра Мэри Джозеф Прейз набралась смелости и постучалась в дверь его каюты: Слабый голос пригласил ее войти. С порога она почувствовала кислый запах желчи. Доктор лежал на боку, лицо серо-зеленое, того же цвета, что и его шорты, глаза зажмурены.

Он приподнял было веки, и глаза у него закатились. Метил он в пожарное ведро, но не попал. Впрочем, ведро и так было полно до краев. Сестра Мэри Джозеф Прейз бросилась к мужчине и пощупала ему лоб. Кожа была холодная и липкая, никакого жара. Щеки у него ввалились, тело скрючилось, словно его пытались запихать в тесный ящик. Никто из пассажиров не страдал морской болезнью. Единственный случай на корабле, и в такой тяжелой форме!

Состояние у всех стабильное, за исключением сестры Анджали. Я очень беспокоюсь за Анджали…. Как только она высказалась, ей сразу же стало легче, хотя англичанин только и мог, что застонать в ответ. В глаза ей бросилась лигатура из кетгута, обмотанная вокруг изголовья койки, она являла собой великолепный набор узлов, один на другом, обративший изголовье в некое подобие флагштока. Вот как доктор коротал время, когда его одолевала рвота. Она опорожнила и вымыла ведро, поставила подле страдальца, протерла пол полотенцем, сполоснула его и повесила сушиться, поставила воду в изголовье и удалилась.

Интересно, сколько уже дней он ничего не ел? К вечеру ему сделалось хуже. Сестра Мэри Джозеф Прейз принесла чистые простыни, полотенца, бульон, попыталась покормить его, но от одного только запаха пищи его выворачивало всухую, глаза вылезали из орбит. Его обложенный язык был сер, как у попугая. В каюте стоял особый сладковатый запах, такой бывает, когда умирают от истощения, она знала. Если оттянуть кожу у него руке и отпустить, она так и оставалась стоять домиком.

Ведро уже было до половины полно чистой желчи. Может ли морская болезнь закончиться смертельным исходом, недоумевала она. А вдруг это легкая форма болезни, что постигла и сестру Анджали? В медицине она не такой уж большой специалист. Посреди океана, окруженная больными, сестра Мэри Джозеф Прейз остро чувствовала бремя собственного невежества.

Но она знала, как ухаживать за больными. И знала, как молиться. С молитвой она скинула с него рубашку, пропитанную слюной и желчью, стянула шорты, обтерла тело и преисполнилась гордости, ибо ей никогда еще не доводилось производить подобные манипуляции с белым человеком, да еще доктором. Тело его покрывалось гусиной кожей, но сыпи не было.

Он был хорошо сложен, с прекрасно развитой мускулатурой, и только сейчас она заметила, что левая половина грудной клетки у него меньше правой, слева в ямочку над ключицей влезло бы с полчашки воды, а справа — не больше чайной ложки.

А от левого соска к подмышке тянулась впадинка, кожа на ней блестела и морщилась. Она коснулась провала, и у нее перехватило дыхание: Мягкий, негустой волосяной покров на животе и груди, казалось, произрастал из поросли на лобке.

Она бесстрастно обмыла необрезанный член, уложила набок и занялась жалким сморщенным мешочком под ним. Когда дело дошло до мытья ног, она не сдержала слез, на ум ей, само собой, пришли Иисус и его последняя земная ночь с учениками. В каюте доктора она обнаружила книги по хирургии. Поля страниц были исписаны именами и датами, и только позже она догадалась, что это имена пациентов, индусов и англичан, и больной Пибоди или Кришнан — типичный случай описываемой на странице болезни.

Крест рядом с фамилией, видимо, означал смерть. Она отыскала одиннадцать блокнотов, густо заполненных убористым прыгающим почерком, строчки были кривые и на полях загибались книзу. Молчаливый с виду человек, на бумаге он неожиданно оказался весьма многословен. В конце концов она нашла чистое нижнее белье и шорты. Что тут скажешь, если у мужчины больше книг, чем одежды? Ворочая его с боку на бок, она облачила его в свежее белье. Теперь она знала, что его зовут Томас Стоун: Про жар и сыпь в книге говорилось мало, а про морскую болезнь — и вовсе ни слова.

В тот вечер сестра Мэри Джозеф Прейз металась от одного больного к другому. На излом палубы она старалась не смотреть, он напоминал ей скорчившуюся человеческую фигуру.

Накатила черная гора воды высотой с многоэтажный дом, и судно, казалось, провалилось в воронку водоворота. Потоки с ревом устремились на палубу. Посреди разбушевавшегося океана, отупевшая от бессонницы и бессилия, она чувствовала, что ее мир стал проще. Он разделился на тех, у кого был жар, тех, кто страдал от морской болезни, и тех, кого миновала чаша сия.

К тому же, кто знает, был ли смысл во всех этих разграничениях, вдруг им всем суждено утонуть. Она очнулась от забытья рядом с Анджали. Казалось, не прошло и мгновения, но следующее пробуждение застало ее уже в каюте англичанина, она уснула, стоя на коленях рядом с его койкой, ее голова покоилась у него на груди, а его рука лежала у нее на плече.

Не успела сестра Мэри это осознать, как сон опять ее сморил, на этот раз проснулась она в койке, лежа на самом краешке, тесно прижавшись к Томасу Стоуну. Юная монахиня вскочила и помчалась к сестре Анджали, той стало хуже, дыхание сделалось прерывистое и частое, кожу сплошь покрыли большие лиловые пятна. Лица у измученных бессонницей матросов были напряженные, а один юноша упал перед ней на колени и взмолился: На ее просьбы о помощи команда не реагировала.

В тоске и отчаянии сестра Мэри Джозеф Прейз утащила из кубрика гамак в полусне-полуяви ей явилось некое видение насчет него и повесила в его каюте между иллюминатором и койкой. Доктор Стоун был слишком тяжел, и только помощь святой Екатерины, которой неустанно молилась юная монахиня, позволила стянуть неподвижное тело с койки на пол и затем затащить на гамак.

Послушный законам гравитации, гамак не качался вместе с кораблем, сохраняя горизонтальное положение. Сперва у доктора Стоуна порозовела шея, потом щеки. Она дала ему пару ложечек воды, а через час настала очередь бульона. Теперь его блестящие глаза следили за каждым ее движением.

Стоило ей поднести ложку ему ко рту, как сильные пальцы ухватили ее за запястье. Он окаменел при виде широко открытых страдальческих глаз, изможденного лица, заострившегося носа, трепетавших при каждом вдохе ноздрей. Сестра Анджали, казалось, была в полном сознании, но никак не отреагировала на посетителей.

Доктор опустился подле нее на колени, но остекленевшие глаза Анджали смотрели мимо. Сестра Мэри Джозеф Прейз глядела, как отработанным движением он приподнял Анджали край века, обнажив слизистую, проверил на свет зрачки. Легкими и плавными движениями он нагнул Анджали голову, чтобы проверить подвижность шеи, пощупал лимфоузлы, покачал конечности, за отсутствием молоточка согнутым пальцем простучал коленный рефлекс.

От его недавней неуклюжести не осталось и следа. Он раздел Анджали и, не обращая никакого внимания на сестру Мэри Джозеф Прейз, бесстрастно осмотрел спину, бедра и ягодицы больной, длинными пальцами будто нарочно для этого созданными пальпировал селезенку и печень, приложил ухо к груди, затем к животу, перевернул Анджали на бок, послушал легкие и сказал:.

Пульс слабый и частый. Ей казалось, он и думать забыл о собственном недомогании, забыл даже, что они на корабле. Он точно слился с телом сестры Анджали, и слова, произносимые им, метили во внутреннего врага. Она преисполнилась к нему таким доверием, что весь страх за Анджали куда-то делся. Юная монахиня стояла рядом с доктором на коленях, и ее переполнял такой восторг, будто только сейчас, встретив настоящего врача, она стала настоящей медсестрой. Она велела себе прикусить язык, хотя ей хотелось говорить и говорить.

Симптомы возникают на поздних стадиях многих видов заражения крови, не только при тифе. Однако, представьте себе, — он глянул на нее с легкой улыбкой, — я хирург, не терапевт. Что я знаю об этом заболевании? Лишь то, что оно не требует хирургического вмешательства. Его присутствие не только вселило уверенность в юную монахиню, казалось, оно успокоило море. Солнце, доселе прятавшееся за тучами, внезапно показалось за кормой. Матросы даже выпили по этому случаю, что лишний раз показало, в каком серьезном положении судно находилось каких-то несколько часов назад.

Но как ни гнала от себя эту мысль сестра Мэри, Стоун почти ничем не мог помочь сестре Анджали, да и средств не было. Содержимое корабельной аптечки составлял засушенный таракан — все прочее какой-то матрос пустил в оборот на последней стоянке. Рундук с медицинскими принадлежностями, используемый капитаном в качестве табурета, похоже, попал сюда еще в Средневековье. Ножницы, нож-пила и грубые щипцы — больше в изукрашенном резьбой вместилище ничего полезного не было.

На что хирургу вроде Стоуна припарки или крошечные пакетики с полынью, тимьяном и шалфеем? Стоун только посмеялся над этикеткой oleum philosophorum впервые сестра Мэри Джозеф Прейз услышала его смех, пусть даже глухой и невеселый. Рундук полетел за борт. Столовая ложка этого древнего снадобья — и сестре Анджали вроде как стало легче дышать. Стоун вскочил на ноги, словно мальчишка, готовый к драке, и уставился на капитана. Тот судорожно сглотнул и сделал шаг назад. Еще одно слово — и я подам на вас рапорт, что вы перевозите пассажиров, не имея на борту никаких лекарств.

Лицо у капитана поплыло, будто из него вынули каркас, глаза, нос и губы поползли вниз. Томас Стоун заступил на дежурство и расположился бивуаком у койки Анджали, отлучаясь только затем, чтобы осмотреть всех и каждого на судне, — неважно, выражал осматриваемый свое согласие или нет. Он отделил тех, у кого был жар, от тех, у кого жара не было. Он завел картотеку, он набросал план кают и пометил крестиком помещения, где находились больные.

Он настоял на окуривании всех кают. Тон, каким он отдавал распоряжения, приводил капитана в бешенство, но если даже Томас Стоун и заметил это, то не придал никакого значения. Следующие двадцать четыре часа Стоун не спал совсем, не спускал глаз с сестры Анджали, осматривал больных и здоровых, выявил, что пожилая пара также серьезно больна. Сестра Мэри Джозеф Прейз неотступно следовала за ним. Судно шло под португальским флагом, но, несмотря на это, было подвергнуто строгому карантину Корабль бросил якорь на солидном расстоянии от берега, этакий изгой-прокаженный, обреченный смотреть на город издали.

Стоун накинулся на портового инспектора-шотландца, которого нелегкая дернула появиться в пределах досягаемости: Сестру Мэри Джозеф Прейз восхитило его красноречие, Стоун будто занял место Анджали в качестве ее единственного союзника и друга в этом злосчастном плавании.

Когда медикаменты прибыли, Стоун перво-наперво занялся Анджали. Обработав скальпель имеющимся под рукой антисептиком, он одним махом вскрыл большую подкожную вену ноги в том месте, где она уходила в лодыжку, вставил в сосуд иглу толщиной с карандаш и зафиксировал лигатурами.

Узлы он вязал так быстро, что очертания его пальцев теряли четкость. Но, несмотря на внутривенные вливания раствора Рингера и сульфамида, никакого улучшения не последовало. Анджали так ни разу и не помочилась. Ближе к вечеру она умерла в ужасных судорогах, с разницей в несколько часов скончались и двое других, старик и старушка. Смерти оглушили сестру Мэри Джозеф Прейз, повергли в трепет, она никак не ожидала такого исхода. Радость от того, что Томас Стоун восстал с одра, ослепила ее — но оказалась непродолжительной.

В сумерках юная монахиня и Томас Стоун предали завернутые в полотно тела морю. Никто из команды к ним и близко не подошел. Суеверные матросы даже норовили не смотреть в их сторону. Как ни старалась сестра Мэри Джозеф Прейз держаться, она была безутешна. Лицо Стоуна почернело от гнева и стыда. Не смог он спасти сестру Анджали. Уж наверное там лучше, чем здесь.

Такое настроение, по его мнению, говорило о приближающемся расстройстве сознания. Он взял юницу за руку, отвел к себе в каюту, уложил на свою койку и велел спать. Сам он присел на гамак, подождал, пока блаженное забытье снизойдет на нее, и заторопился к пассажирам и команде — их надо было повторно осмотреть.

Доктору Томасу Стоуну, хирургу, сон не требовался. Спустя два дня, когда стало ясно, что новых заболевших нет, им наконец-то разрешили покинуть судно. Томас Стоун отправился на поиски сестры Мэри Джозеф Прейз и обнаружил ее в каюте, где они жили с сестрой Анджали. Четки, зажатые юной монахиней в руке, были мокрые, лицо тоже. Он чуть ли не с испугом отметил то, что раньше как-то ускользало от его внимания: Краска бросилась ему в лицо, язык прилип к гортани.

Он упер взгляд в пол, затем перевел на ее чемодан. Когда дар речи вернулся к Стоуну, он сказал:. Это короткое слово было плодом длительных размышлений и книжных штудий. Видя ее озадаченность, он добавил:. Разумеется, только серологическая реакция могла бы подтвердить это, — произнес он с легкой запинкой. Стоун посмотрел на юную монахиню и покраснел сильнее, потому что на самом деле он ничего не знал про эфиопский госпиталь и тем более не имел понятия, нужна ли там вообще медсестра, и еще потому, что печальные карие глаза, казалось, видят его насквозь.

Но сестра Мэри молчала, занятая собственными мыслями. Она вспоминала, как молилась за него и за Анджали и как Господь откликнулся только на одну ее молитву. Стоун, восставший подобно Лазарю, весь отдался стремлению постичь причину болезни: На взгляд юной монахини, он вел себя недостойно, но во имя достойной цели. Его самоотверженность и страсть стали для нее откровением.

Ей всегда казалось, что болезни стоят у них на первом месте, а сами больные со своими страданиями представляют собой нечто не столь существенное. Томас Стоун был не такой. Она чувствовала, что предложение поработать с ним в Эфиопии было спонтанным, неотрепетированным, оно само сорвалось с языка.

Праведная Амма упоминала о некой бельгийской монахине, что покинула Миссию в Мадрасе, отвоевав себе крошечный плацдарм в Йемене, в Адене, — плацдарм, впрочем, донельзя непрочный в связи с нездоровьем монахини. Праведная Амма предполагала, что сестра Анджали и сестра Мэри Джозеф Прейз укрепятся на Африканском континенте, что бельгийская монахиня научит их жить и нести слово Божие во враждебном окружении. А уж оттуда, списавшись с Аммой, сестры отправятся на юг, ну конечно, не в Конго где сплошное засилье французов и бельгийцев , равно как не в Кению, Уганду или Нигерию где бесчинствует англиканская церковь, не терпящая конкуренции , а, скажем, в Гану или в Камерун.

Сестра Мэри ломала себе голову, что Праведная Амма сказала бы насчет Эфиопии? Мечты Праведной Аммы представлялись теперь молоденькой монахине мечтами курильщика опиума, ее исступленный евангелизм казался теперь почти болезненным, и сестра не решилась поведать обо всем этом Томасу Стоуну. Вместо этого она чуть дрожащим голосом сказала:. Но все равно спасибо. Благодарю вас за все, что вы сделали для сестры Анджали. Ее влажные от слез руки, сжимающие четки, были такие мягкие… Он вспомнил прикосновения ее пальцев, когда она мыла его, одевала, придерживала голову во время приступов рвоты, вспомнил выражение ее лица, обращенного к небу, когда она пела псалмы и молилась за его выздоровление.

Шея у него предательски покраснела, уже в третий раз. В глазах у нее заплескалась боль, она едва слышно застонала, и только тогда он понял, что слишком сильно сжимает ей руку, плющит пальцы о четки. Он выпустил ее ладонь, открыл было рот, но, так ничего и не сказав, резко повернулся и зашагал прочь. Сестра Мэри не шевельнулась.

В покрасневших руках пульсировала кровь. Боль была благословенным даром, она поднималась к плечам, и в груди нарастало нечто, чего она уже не могла выносить, — чувство, будто что-то вырвали из нее с корнем. Ей хотелось вцепиться в него, крикнуть, чтобы не уезжал.

Она всегда считала, что жизнь ее полна лишь служением Господу. Но теперь в ней будто образовалась пустота, неведомая прежде, о существовании которой она и не подозревала. И что это ее так тянуло на берег, пока судно стояло в карантине? Аден, Аден, Аден — она и раньше о нем ровно ничего не знала, да и сейчас это для нее было не более чем экзотическое название.

Правда, матросы на судне говорили, что все дороги ведут в Аден. Стратегическое положение порта было когда-то на руку британскому флоту, а сейчас беспошлинный статус привлекал покупателей и позволял легко пересесть с корабля на корабль.

Аден был воротами в Африку, а для африканцев — в Европу. Сестре Мэри он казался вратами ада. Город был мертв и в то же время находился в непрерывном движении, словно гниющий труп, покрытый копошащимися червями. Она сбежала от одуряющей жары главной улицы в тень переулков. Дома, казалось, были вырублены прямо из скал. Ручные тележки, невероятно высоко груженные бананами, кирпичами, дынями а одна колымага так даже везла двух прокаженных с культями вместо ног , так и сновали в толпе прохожих.

Громадная женщина, с ног до головы закутанная в черный шаршаф и накидку, величественно шествовала с дымящейся углями жаровней на голове. Никто не находил это странным, зато все глазели на смуглую монахиню, бредущую в толпе.

Ей чудилось, что с открытым лицом она здесь все равно что голая. Где-то через час, в течение которого солнце нещадно палило ее кожу, и она едва ли не вздулась, подобно тесту в печи, сестра Мэри Джозеф Прейз, плутая и поминутно выспрашивая дорогу, набрела наконец на крошечную дверь в конце узкого проулка.

На каменной стене светлел след от таблички, как видно недавно снятой. Сестра помолилась про себя, набрала в грудь воздуха и постучала. Хриплый мужской голос что-то каркнул в ответ. Юная монахиня истолковала это как приглашение и вошла. На полу рядом со сверкающими весами сидел по пояс голый араб. Вокруг до самого потолка громоздились кипы увязанных листьев. От оранжерейной духоты у нее перехватило дыхание. Аромат ката был для нее в новинку: Борода араба, крашенная хной, была такая красная, будто он макнул ее в кровь.

Глаза у него были подведены, словно у женщины, и, глядя на него, сестра вспомнила описания Саладдина, не давшего крестоносцам покорить Святую Землю. Эти самые глаза сначала остановились на юном лице, окаймленном белым апостольником, затем перебежали на кожаный саквояж, который юная монахиня держала в руке.

Араб показал золотые зубы и захохотал. Правда, грубый смех мигом стих, когда мужчина увидел, что монахиня близка к обмороку. Он усадил гостью, велел подать чай, а потом на варварском английском, помогая себе жестами, объяснил, что бельгийская монахиня, проживавшая здесь, скоропостижно скончалась. При этих словах сестру Мэри Джозеф Прейз бросило в дрожь, словно она услышала шаги самой смерти, шуршащие по листьям.

Фотокарточка сестры Беатрисы была у юной монахини в Библии, и она увидела ее образ глазами души, и он обратился в маску смерти, а затем в лицо Анджали. Она заставила себя посмотреть мужчине в глаза, показать, что ее не смутили его слова.

Кто в Адене спрашивает о делах? Сегодня у тебя все хорошо, долги оплачены, жены счастливы, хвала Аллаху, а на следующий день тебя валит лихорадка, и твою кожу сжигает жар, и ты умираешь. О невезении, если хотите. Рот его был набит зелеными листьями ката. Сестра Мэри Джозеф Прейз тоже невольно посмотрела вверх, но быстро опомнилась. Араб перевел затуманенные глаза с потолка на лицо юной монахини, на губы и на грудь.

Я столько знаю о подробностях странствия мамы, потому что она сама рассказывала о них другим людям, а другие передали мне.

Но на Адене, на оранжерейно душном доме, ее рассказ внезапно обрывался. А вот в Адене с ней что-то стряслось, о чем никто не ведал. Но именно там она поняла, что ее Бог мстителен и суров даже с теми, кто в него искренне верит.

Дьявол явил свой лик в искаженных чертах лиловой смертной маски Анджали, но ведь это Бог попустил. Для нее Аден был город зла, где Бог велел Сатане показать ей, сколь хрупок и разобщен мир, как неустойчиво равновесие между добром и злом и как наивна она была в своей вере.

Ей было жаль Праведную Амму, чья мечта о просвещении Африки была порождена тщеславием, — тщеславием, которое стоило сестре Анджали жизни. Долгое время я знал об этом периоде, занявшем несколько месяцев а пожалуй, что и год , только то, что в один прекрасный день мама, которой исполнилось девятнадцать, бежала из Йемена, пересекла Аденский залив, высадилась, по всей видимости, где-то в окрестностях древнего эфиопского города Харрар, а может, даже в Джибути, села на поезд и через Дире Дава прибыла в Аддис-Абебу.

А вот как она появилась на пороге госпиталя Миссии, я знаю. В дверь кабинета матушки-распорядительницы трижды негромко постучали. Затяжные дожди в Аддис-Абебе как раз сменились короткими ливнями, за многодневным плеском воды стали слышны иные звуки, и очертания предметов начали проступать из-под серой пелены. Не эти ли перемены породили возникший перед матушкой-распорядительницей в дверном проеме смутный образ смуглой красавицы-монахини? Теплый взгляд немигающих карих глаз коснулся лица матушки.

Зрачки расширены наверное, воспоминания об ужасах дороги еще были свежи, подумает позже матушка , нижняя губа такая пухлая, что, кажется, вот-вот лопнет. Апостольник подпирал подбородок, стягивал овал лица, но не мог скрыть пыла, которым дышало это лицо, равно как не мог скрыть боли и смущения.

Ее грязно-бурое облачение некогда, по всей видимости, было белым. Матушка смерила пришелицу взглядом и там, где сходились ноги, узрела свежее кровавое пятно. Девушка отличалась болезненной худобой, вроде бы даже нетвердо стояла на ногах, но голос, утомленный и печальный, звучал решительно: Желаю очиститься душой, обратиться к Богу, внимать Его речам, обращенным к пастве Его.

Прошу вас помолиться за меня, чтобы я провела остаток своих дней в непрестанном присутствии Христа в Евхаристии и подготовила душу для великого дня, когда грядет союз между невестой и Женихом.

Матушка-распорядительница узнала литанию постулантки, слова, которые она сама произносила много лет тому назад, и невольно ответила, как ее мать-настоятельница:. Только когда нежданная гостья прямо в дверях осела на. В руках матушки сестра Мэри Джозеф Прейз казалась почти невесомой. Бедняжку уложили в постель. Облачение, покрывало и апостольник прятали торчащие ребра и впалый живот. С длинными густыми волосами и не по годам развитой и как это они не заметили?

Материнский инстинкт в матушке-распорядительнице ожил, и она всю ночь просидела у койки юной монахини. Девушка спала беспокойно, несколько раз пробуждалась и в ужасе шарила вокруг себя руками.

Ты в безопасности, — успокаивала ее матушка, однако целая неделя прошла, прежде чем девушка стала спать одна. Румянец вернулся на ее щеки еще через неделю. Когда короткие ливни закончились и солнце обратило свой лик к городу, будто желая сказать, что, несмотря ни на что, оно обожает его, в знак чего и дарует свои самые благословенные, ни облачком не замутненные лучи, сестра Мэри Джозеф Прейз рука об руку с матушкой покинула уединенную келью. Вновь прибывшую надлежало представить сотрудникам госпиталя.

При посещении Третьей операционной матушка с изумлением увидела, как на суровом и мрачном лице нового хирурга Томаса Стоуна при виде юной монахини расцветает что-то очень похожее на радость.

Он залился краской, обеими руками ухватил ее ладонь и так сжал, что на глаза у девушки навернулись слезы. Знать бы тогда маме, что она останется в Аддис-Абебе, в госпитале Миссии навсегда, до самой смерти пребудет в непрестанном присутствии этого хирурга.

И хотя я вот уже несколько лет как перестала надевать на голову и брать в рот неподходящие предметы, пожаловаться на однообразие в своей жизни я и правда не могу. Чего и вам желаю. Для всех поклонников пышек и себе молодого негра для секса. на член нового.

Первый Анал Для Грудастой Блондинки

Большие сиськи в hd качестве этот огромный дрын в и потрахалась на члене. Секс с молодой Секс русской парочки на Секс мамочки с большими ляжками и.

Молоденьких В Анал Порно Онлайн

Порно и секс с У девок в теле большие сиськи очень Всем актерам на момент съемки 18 и. Молодые; Мультики и 3d; На секс с толстыми(на с огромными сиськами.

Большие Старые Сиськи

Приятель натягивает на член в спальне и напросилась на секс. большие сиськи. Девушка с очень большими сиськами трясёт ими перед вебкамерой, смотреть на них невозможно.

Мужику Член Перевязывать

Интим фото толстух - самые яркие и распутные пышные женщины!

Русская Мама Анал Порно Онлайн

Похожее домашнее порно

Белый Член Для Черной Чики

Порно со стюардессой с большими сиськами

Русское Порно Анал Кремпай

Порно Массаж Члена И Ануса

Обалденная блондинка на кастинге сделала безумно приятно менеджеру по отбору

Скачать Японское Анал Порно

Делала Лорри массаж ног, потом массаж попки, потом он массировал ее сиськи, а потом трахал ее дырочк

Армейский Врач С Огромными Сиськами Проводит Медосмотр

Порно Видео Сборники С Окончанием В Анал

Порно Видео Зрелые Женщина С Негром Скачать

Два Члена Кончают Внутрь

Сильный Страстный Анал

Мамок В Анал Порно

Порно Игры Сиськи

Этой темноволосой ебучки одного толстого члена мало

Порно Со Зрелыми Com

Блондинка Любит Развлекаться С Толпой Мужиков

Большие Попки Анал Фото

Позе Анальный Секс

Порно фото толстух и пышных женщин

Большая Жопа Сиськи Дам Порно

Анус Анал

Анальный Секс Для Мужчин

Светловолосая Телочка С Голой Писей Отрабатывает Сверху На Члене

Популярное на сайте:

Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт
Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт
Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт
Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт

Поделитесь впечатлениями

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Mikak 27.10.2019
Порно Скрытое На Пляже
Kajirg 11.01.2019
Эротика Молодежь
Kagajora 06.02.2019
Порно Фото Галереи Модели
Zolorisar 09.05.2019
Голая Маруся Зыкова Порно
Vosida 08.02.2019
Голая Вера Из Варониных В Души
Fetaxe 06.08.2019
Трахают Бомжиху Видео Порно
Vojin 06.09.2019
Порно Бабки Ру
Толстуха трясла большими сиськами и огромными ягодицами сверху на худощавом члене молодого секс парт

monolit-zao.ru