monolit-zao.ru
Категории
» » Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд

Найди партнёра для секса в своем городе!

Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд

Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд
Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд
Лучшее
От: Megrel
Категория: Сиськи
Добавлено: 08.09.2019
Просмотров: 6420
Поделиться:
Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд

Смотреть Порно Онлайн Анальные Дырки

Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд

Фото Ролики С Шикарной Брюнеткой Ебущейся В Анал Дроча Клитор

Смотреть Порно В Чулках Со Зрелыми Русское

Зрелая Дамочка Устроила Незабываемую Вечеринку С Двумя Кобельками

Он сразу предупредил, свистнув прутиком перед носом: Она не верила, что посмеет ударить — еще как посмел! Когда начала отставать, опоясал прутом по икрам, защищенным тонкой тканью, отчего она завизжала дурным голосом. Боль была такая, словно прижгли раскаленным железом. Впоследствии во время изнурительных пробежек тешила себя мыслью, что когда-нибудь доберется, вопьется ногтями в смазливое ехидное личико, оставит на нем такие же кровяные бороздки, как у нее на ногах, но, разумеется, это была всего лишь девичья греза.

После забега полагалось полчаса на утренние процедуры, но поначалу Лиза не успевала даже умыться, отлеживаясь на кровати, смиряя наждачное, разрывающее грудь дыхание. Ровно в семь — завтрак, который она получала из окошка раздачи в комнате-столовой, расположенной на том же этаже, что и ее спальня. Завтракала всегда в полном одиночестве, облюбовав угловой столик, накрытый, как и остальные пять столов, яркой цветастой скатертью.

После получасового отдыха режим входил в полную силу. Первые две недели ее учили следующим предметам: Загадкой было и то, как она выдерживала. Она просто погрузилась в некую прострацию, терпеливо ожидая, что с минуты на минуту кошмар оборвется, и она проснется, как ни в чем не бывало, в своей уютной двухкомнатной квартирке в Бутово.

В том, что с ней происходило, было не больше смысла, чем в похмелье. Инструкторы передавали ее с рук на руки, как эстафетную палочку, не давая передышки, гоняя по замкнутому кругу, по всей вероятности, тоже удивляясь ее непонятной живучести. Все реже у нее выпадала свободная минутка, чтобы послать очередное проклятие горячо любимому Сергею Петровичу. На ночь была плохая надежда, потому что ровно в десять час отбоя она падала на кровать, смыкала тяжелые веки и проваливалась в сон до следующего утра.

Но она не сдавалась. В ее комнате стояли напольные весы, по ним выходило, что за неделю Лиза сбросила девять килограмм. Куда они подевались — неизвестно. Среди мужчин-инструкторов была одна женщина — Калерия Ивановна Щасная, обучающая психологии поведения и установлению контактов в бане, на улице, в кино, в ресторане, при условии взаимной неприязни, при наличии интеллекта, при отсутствии интеллекта, с пьяным, с трезвым и т.

Пожилая безликая женщина, в очках, закрывающих половину лица, с каким-то странным утробным смешком, вспыхивающим совершенно некстати; но, увидя ее, Лиза понадеялась, что хотя бы с ней заведет нормальные человеческие отношения, — как же горько она ошиблась.

Уроки Щасной выпадали на послеобеденный час, от трех до четырех, Лиза слушала ее вполуха, кемарила, туго переваривая огромное количество наспех запиханной в брюхо жратвы, и на втором занятии крепко поплатилась за невнимание.

Милая дама, не меняя спокойной позы, неожиданно ткнула ее сухоньким кулачком в солнечное сплетение, и по сравнению с улыбкой, мелькнувшей под стеклами очков, застывшая ухмылка-маска утреннего сержанта-бегуна показалась бедной Лизе дружелюбной и одухотворенной. Первым человеком, выказавшим Лизе приязнь, был инструктор по рукопашному бою, некто Михаил Игнатьевич Севрюк, застенчивый богатырь лет сорока пяти, темноволосый, высеченный будто из цельного куска железной руды, со спрятавшимися глубоко под надбровными дугами пристальными серыми глазками, как у чирка, и с массивным носярой, переломанным в разных местах и в разные стороны.

Впоследствии Лиза узнала, что Михаил Игнатьевич в прошлом чемпион Европы в неофициальном между спецслужбами первенстве по кун-фу. На первом уроке он изрядно погонял ее на матах, выявляя скрытые физические возможности, ставил в шпагат и переворачивал на голову, раскручивал подобно волчку и швырял о стену, но не покалечил и даже ничего не вывихнул. Потом доходчиво растолковал ей философский смысл занятий. Оказывается, есть тысяча способов убить человека голыми руками, но для Лизы, по его мнению, чтобы продержаться какое-то время на плаву, достаточно будет овладеть хотя бы шестью-семью из них.

Чтобы убивать, не надо большого ума. Гораздо труднее научиться защищать себя, приучить мышцы к мгновенному маневру. Держать их всегда наготове. У нас всего полгода, но кое-что успеем.

Ты не такая уж хлипкая, как кажешься. Лиза влюбилась в учтивого богатыря за то, что он отнесся к ней мягче, чем другие. Но поблажек тоже не давал. Поначалу учил дышать и двигаться, оказывается, и то и другое она всю предыдущую жизнь делала не правильно и поэтому к двадцати шести годам очутилась на грани полной физиологической деградации.

Еще годик, другой, и ее вообще можно было бы списывать со счета разумно мыслящих существ. Стихия воздуха, разлитого в природе, как кровь в человеческих жилах, заключала в себе все тайны метафизических перевоплощений. В воздухе таилась обманно неощутимая энергия, дающая возможность преодолеть мнимые барьеры пространства и времени. Кто научился дышать, тот уже наполовину бессмертен. Слияние с природой происходит не только тогда, когда человек после смерти прорастает из могилы зеленым кустом, но значительно раньше, если воздушные потоки, как голубиные крылья, поднимут его над грешной землей.

Пусть отчасти в воображении, это неважно: Упругим движением, как ласковым словом, богатырь вминал ее диафрагму в позвоночник, заставлял замирать в нелепых звериных позах, прикладывал ухо к ее груди, слушая, не донесется ли оттуда писк непорочно зачатого младенца; и в конце концов все эти особенные упражнения приводили Лизу в размягченное состояние, полное душевной неги, похожее на покачивание в теплой воде.

Похвалы инструктора она удостоилась на пятом уроке. Сколько-то времени — минута? В то же мгновение учитель поддел ее опорную ногу, и Лиза полетела на ковер, но впервые не шмякнулась оземь, как навозная лепешка, а сгруппировалась и — о чудо! Сердце зашлось в восторге: Она сама знала, что хорошо.

В ту же секунду, как озарение, мелькнула мысль, что не покинет эту школу, пока ее не выгонят отсюда силой. На обед в столовую сходились курсанты, иногда пять, шесть, иногда десять человек. Большей частью молодые парни, энергичные, разбитные, в таких же, как и на ней, тренировочных костюмах. Они все пялились на нее знакомыми красноречивыми взглядами, успевая по несколько раз, между борщами и котлетами, всем скопом и поодиночке ее поиметь. Она не придавала этому значения, это было нормально.

Во время обеда от двух до половины третьего в комнате, устроясь на стуле в углу, дежурил кто-нибудь из начальства один раз капитан в милицейской форме, но обыкновенно пожилая дама в серой униформе без погон, похожая на подслеповатого коршуна ; дежурные следили, чтобы едоки не слишком чесали языками и не задерживались за столами сверх необходимого.

Курсанты хохотали, отпускали в Лизин адрес ядреные шуточки, улыбались, кивали ей, одиноко сидящей за своим столиком, корчили умильные рожи, по-всякому выражали свое восхищение, но, как ни странно, ни один не подошел, чтобы попросту познакомиться.

Возможно, какие-то, неизвестные ей, здешние правила запрещали им это сделать. Но она уже знала, что у курсантов бывают общие занятия, и в классах, и на природе; по вечерам со стадиона долетали звуки ударов по мячу, крики и смех, но пока ей ни разу не захотелось туда сходить. Любое общество было ей в тягость. Ее рабочий учебный день заканчивался в девять, после этого никто ее не контролировал, то есть в течение часа она могла делать, что душе угодно, но ровно в десять в комнату заглядывал дневальный, убеждался, что она на месте, бурчал себе под нос:.

По долетающим звукам — голосам, музыке, возне — Лиза догадывалась, что жизнь в этом доме казарме? Она не стремилась узнать больше, чем видели глаза. На четвертый день в столовую впорхнула еще одна представительница слабого пола — светловолосая девушка с накрученной вокруг головы толстой косой, изящная, с вызывающе дерзкой, милой мордашкой — словно лучик солнца возник на пороге. Оглядевшись, девушка стремительно направилась к Лизиному столу, отбивая со всех сторон потянувшиеся к ней руки, улыбкой отвечая на радостные приветствия.

Видно было, что она здесь своя. Встретясь глазами с ясным, открытым, сияющим взглядом, Лиза поняла, что ее одиночество кончилось. Девушке не пришлось подходить к окошку раздачи; из двери, которая вела на кухню, выскочил дюжий детина в поварском фартуке, с бельм колпаком на голове и с подносом в руках и установил перед ней тарелки с едой, действуя не менее ловко, чем вышколенный официант в дорогом ресторане.

Ешь, ешь, все равно здесь не поговоришь. Вон, гляди, зырит, ушастая стерва. Галка Дремина, старпер вонючий. Знаешь, кем она на воле была? Ну да, настоящий притон, с травкой, с девочками. На этом и свихнулась. Никогда с ней первая не заговаривай, она плюется. Лиза и впрямь не знала, верить новой знакомой или нет, но предпочла не выяснять. Зато сразу уразумела, что Анечка крепкий орешек.

Они молча жевали, улыбаясь друг другу. Гурко слушал кассету, которую ему с нарочным прислали из Конторы. Перед тем позвонил Самуилов. Разговор у них, как часто бывало, начался за здравие в буквальном смысле, генерал поздравил бывшего ученика с выздоровлением , а кончился за упокой.

После зоны, нашпигованный свинцом, как пирожок изюмом, побывавший в ослепительно-белом коридоре смерти и еле вернувшийся оттуда, Гурко приобрел черты характера, прежде ему несвойственные: Он боролся, как мог, с накопившейся в душе тьмой, но пока не очень успешно. Даже Ирина Мещерская, любимая женщина, терпеливая и вдумчивая, едва ли не молившаяся на него, приходила в отчаяние от его нервных срывов. Ей казалось, он видит в ней врага.

Она терялась, когда муж за завтраком, обжегшись кофе, вдруг выкатывал на нее налитые злобой глаза и тихо спрашивал: Она чувствовала, как в нем кипят, подогреваемые полешками чудовищного самолюбия, неведомые, чуждые ей страсти, которые не смягчить, не утешить обыкновенной бабьей лаской. Он страдал так непоправимо, как седой ветеран, которого безусые мальчишки, посмеиваясь, вышвырнули из очереди за колбасой. Его уязвленность невозможно было утолить домашними средствами, и Ирина решила просто ждать, полагаясь на великого лекаря — время.

Деваться все равно было некуда. На жизненном пути ей попадались разные партнеры, могучие, увертливые самцы и слабые, коварные мужчины-попрошайки; некоторых она любила, другими пренебрегала, но Олег был опаснее их всех вместе взятых. Она верила, что он непобедим, и полагала, что прибилась наконец к тому берегу, от которого некуда дальше плыть. Однако генерал Самуилов знал Олега лучше, чем могла его узнать любая женщина, потому что сам был из тех людей, чья сущность пропитана отравой вечного противостояния с окружающим миром.

Гурко покинул Контору, потому что не нуждался в ее опеке, и еще потому, что трудно дышать среди оборотней, но с Самуиловым они были связаны более тесными узами, чем ведомственное подчинение, оба путешествовали налегке в том измерении, где все звания и чины — туфта, и от земных побед остается лишь видимость. Самуилов попросил всего лишь ознакомиться с некоторыми материалами, которые наверняка его заинтересуют как психолога, на что Гурко посоветовал бывшему шефу отправить эти, а также другие подобные материалы прямо в преисподнюю, где их, тоже наверняка, ждут не дождутся, объяснив свою резкость тем, что уже нахлебался дерьма досыта и теперь собирается годик, другой пожить в свое удовольствие, как все нормальные люди.

И потом, что ты имеешь в виду, когда говоришь "пожить в свое удовольствие"? Запьешь горькую, что ли? Нормальная жизнь, обиделся Гурко, это когда человек днем работает, пишет книги или пашет землю, тут разницы нет, по ночам спит с женщиной, а в свободное время, если выпадет часок, любуется на звезды и размышляет о смысле жизни.

И уж во всяком случае не гоняется за призраками, которых так ловка выдумывать Контора. Именно о призраках речь. Значит, договорились, да, Олег? Послушаешь кассету и сразу перезвони.

В сердцах Гурко повесил трубку, не прощаясь, что было неучтиво по отношению к учителю, но слушать кого-либо дольше пятнадцати минут подряд у него не хватало сил. Рекорд они установили накануне с Ириной, выясняя, следовало ли ему на ней жениться или проще было сразу утопить ее в колодце, — целых двадцать пять минут обсуждали этот вопрос. На кассете, которую подослал с нарочным Самуилов, были записаны несколько интервью, рассказы очевидцев, данные некоторых экспертиз, скупые комментарии специалистов, — а все вместе это создавало картину некоего любопытного расследованию, не доведенного до ума, либо было похоже на наброски жутковатого романа, которые автор смешал в неудобоваримую кучу.

В монтаже, в состыковке фрагментов, в театральных паузах чувствовалась уверенная рука генерала, по какой-то причине поддавшегося мистическому настроению. Ну что, под утречко пошел в котельную, на обход, там она лежит. Нога синяя, но одна. Грудяка отрезанная, и головы нету.

Я, конечно, растерялся, думаю, может, мерещится со вчерашнего. Потом вижу, голова все-таки есть, но сбоку, на клеенке, как на тарелке, и тоже с одним глазом, как нога. Я, конечно, в контору звонить, как положено по инструкции. Ничего не трогал, вызвал мен.. Вас то есть, граждане начальники Больше ничего не могу добавить, хоть что спроси Может, в окошко впихнули, может, еще как.

И до нее бывали убитые? Нынче повсюду трупаков полно. Сам, правда, не видел, врать не буду". Обращает на себя внимание идентичность способов умерщвления: УВД отработаны версии под условным названием "Маньяк" и "Кавказский след", не получившие достаточных подтверждений.

Дело взято на контроль особым отделом Главного управления. Записано с помощью подслушивающей аппаратуры "ЗКЦХ". Да я с клиента за вечер стригу по пятьсот штук. Передать могу, но толку все равно не будет. Двенадцатого апреля ее труп найден в лесопарке Свиблово. По заключению экспертов операция по удалению внутренних органов, как и в подавляющем большинстве аналогичных случаев, производилась в условиях специального помещения клиники, лаборатории , с использованием суперсовременной хирургической аппаратуры".

Из допроса Кацы Мухамедова, дело о контрабанде анаша, маковая соломка. При задержании ранил двоих сотрудников милиции, один из которых, капитан Шмаков, скончался по дороге в больницу. На допросах держится вызывающе, но явно чего-то боится.

Куда вез анашу, мы знаем. И откуда вез, знаем. Нам интересно, что ты делал на Фабричной? Ты же умный человек, верно? Травка, кокаин — это хорошо, это понятно. Но зачем тебе сороковая квартира на Фабричной? Ты нам поможешь, мы тебе поможем. На тебе капитан, это не шутка. Против капитана твоя голова — мало. Не хочешь хозяина назвать, расскажи про Фабричную.

Я понимаю, чего ты боишься. Деньги дают, чтобы глотку заткнуть. А мы тебя спрячем, побережем. Ты сколько по Москве шатаешься, около года, правильно? И четвертый раз горишь. Это много, Каца, это — перебор.

Больше тебя не простят. Подозреваемый надзиратель Трофимов свое соучастие отрицает. Задержан по статье на 30 суток. При обыске на квартире Трофимова на антресолях найдена банковская упаковка: После освобождения за Трофимовым пущен "хвост", от которого он оторвался в районе метро "Текстильщики". К себе на квартиру не вернулся.

Спустя двое суток труп Трофимова обнаружен в Битцевском парке. Диагноз медэксперта; обширный инфаркт. С диагнозом не увязывается характерная деталь: С такими работничками хорошо ловить кошек на свалке". От Леонидовой поступило заявление об исчезновении ее дочери, семилетней Наташи. По будням мать отвозила девочку в детский сад "Лолита", где по необходимости та оставалась на ночь.

В ночь с четверга на пятницу гражданка Леонидова не забирала девочку домой, приехала за ней в пятницу около шести. Заведующая "Лолитой" Давыдова Эсфирь Харитоновна удивилась появлению Леонидовой и сообщила, что накануне Наташу забрал по поручению матери молодой мужчина, представившийся сотрудником "Лензолота" и предъявивший служебное удостоверение. Никаких подозрений этот человек не вызвал по той причине, что это был не первый случай, когда Леонидова присылала за дочерью своих знакомых, чего Эсфирь Харитоновна в принципе не одобряла.

Правда, все мужчины, которых присылала Леонидова, были словно бы на одно лицо и даже дарили заведующей словно одну и ту же коробку шоколадных конфет с огромным, зеленовато-голубым аистом. Выслушав заведующую, гражданка Леонидова в грубых выражениях заявила, что если с девочкой что-то, не дай Бог, случится, Эсфирь Харитоновна не только немедленно потеряет работу, но скорее всего лишится своей "безмозглой тыквы".

По заявлению Леонидовой начат розыск, который никаких результатов не дал". Вы не знаете, о ком спрашиваете. Ну знаете, как это бывает в бизнесе. Всем от тебя чего-то надо.

Приходится быть предельно осмотрительной. Когда я отказалась сотрудничать, он воспринял это как-то неадекватно. Не настаивал, не предлагал еще раз все обсудить, как это бывает при сделках. Сказал всего одну фразу, которую я запомнила. Назвался Иваном Ивановичем, но это, конечно, прикол. Высокий, статный, лет пятидесяти.

Модная стрижка, костюм от Версачи. Но взгляд такой, знаете, пронизывающий Нет, не мафия, учитель музыки из провинции. Ну вы тут даете!.. Заявление Зинаиды Вихровой, 20 лет, студентка педагогического института: Витя Тунцов начал за мной ухаживать, но я не думала, что все так обернется. Мы оба жили в общежитии на Стромынке, все знали, что Витя приторговывает барахлом, как большинство студентов.

Витю многие недолюбливали, но я не придавала значения. Его побаивались, потому что он не качок, а сильный от природы, запугать его ничем нельзя. У него водились деньжата, он их умел прокручивать, а когда это удается таким, как мы с ним, деревенским, то это вообще многим подозрительно, с подобным я уже сталкивалась еще на первом курсе. Почему-то в Москве считается, во всяком случае у нас на факультете , что деревенские туповатые, что ли, и всего добиваются в жизни только горбом.

Витя Тунец первый Тому пример. У нас некоторые москвичи хвостом за ним Ходили, и были рады-радешеньки, если он сбрасывал им ходовой товар. Кстати, мне тоже не все в нем нравилось с самого начала нашей дружбы. Во-первых, он чересчур отчаянный и какой-то легкомысленный, во-вторых, совершенно перестав заниматься. Когда я говорила, что надо бы подтянуться по такому-то и такому-то предметам, только смеялся. Шутил, что учеба это атавизм, тем более в таком институте, как наш. Все равно у нас в будущем не будет работы по профилю, потому что все школы закроют и оставят лишь несколько учебных заведений для богатых, но с нашим рылом туда не попасть.

Он не сомневался, что добьется в жизни всего, что пожелает, и я ему верила. Мы даже собирались расписаться поближе к летним каникулам, причем это была его инициатива, не моя. По многим признакам я замечала, что Витя меня любит. Каково же было мое удивление, когда он однажды сообщил по секрету, что у него есть крупный заказчик, который готов выложить четыре куска за крепенького, здорового младенца любого пола, хоть мальчика, хоть девочку. Вообще-то заказчик занимался другим бизнесом, но этим младенцем хотел оказать услугу какому-то важному клиенту за бугром.

Я сначала не поняла, потом испугалась. Дело в том, что Витя завел разговор не случайно, он знал, что я подзалетела и уже на втором месяце. Витя сказал, что вопрос в принципе не в младенце, а в том, что, совершив эту сделку, мы зацепим крутяка намертво и впоследствии поимеем с него много башлей. Между нами впервые произошел крупный скандал, вплоть до разрыва. Я твердо заявила, что готова забыть о его гнусном предложении, считать это неудачной шуткой, если он даст слово не возвращаться к этому вопросу.

Потому что если он уже превратился окончательно в рыночника, то я еще не потеряла человеческий облик и не хочу торговать собственными нерожденными детьми.

Это прямо влияет на мой мочевой пузырь, который тоже возбуждается. Так что не было никакой неожиданности, что я должна была весьма срочно пописать, когда я звонила в звонок двери. Темноволосая красавица открыла дверь… Ого! Она здесь новенькая, раньше помощнцей дантиста была старая подобная дракону женщина. Но эта молодая и экстраординарно красивая девочка была настоящей звездой. Поскольку она стояла передо мной, я забыла свое беспокойство и полный мочевой пузырь. Пожалуйста, присядьте на минуту.

Идите за мной, пожалуйста. Она проводила меня в один из двух кабинетов дантиста, врач работал тем временем в другом. Я должна была подождать, так что я села на медицинское кресло.

Сегодня я надела высокие каблуки, колготки цвета шелковистой кожи конечно без трусиков под ними и короткую узкую юбку с шелковой блузой. Анна помогла мне с рентгенозащитным фартуком, ее волосы чуть коснулись моей шеи, но этого было достаточно, чтобы я покрылась дрожью. Теперь она обратила внимание на инструменты передо мной, готовя и проверяя их, но я заметила, что ее глаза двигались вдоль моих ног снова и снова возвращались на инструменты. Я немного раздвинула свои ноги, затем еще немного и, наконец, так широко, как позволила моя узкая юбка.

Анна уронила один из инструментов на пол. Она наклонилась, и ее лицо оказалось непосредственно перед моими туфлями на высоком каблуке. Оттуда ее глаза снова пробежались вверх по моим ногам к моим глазам, на сей раз без никакой стеснительности. Ее лицо, тем временем, немного покраснело, и она сказала: Если бы она сказала: Так что я спросила ее, хотела ли бы она носить ботинки подобные моим, и она согласилась. В другом кабинете внезапно раздались громкие голоса, глубокий звучный голос доктора и высокий, почти истеричный женский голос.

Доктор пробовал успокоить ее, но затем стукнула дверь. Снова мой мочевой пузырь возвращался в мое сознание, это беспокоило и тревожило меня, так как я срочно должна была пописать. Но, поскольку, доктор мог появиться здесь в любой момент, я думала, что не будет проблем, успокоилась и стала ждать несколько минут перед заходом в туалет. Хотя мой мочевой пузырь беспокоил, я немного любила это чувство, поскольку это давало мне толчок и заводило меня еще больше в этой ситуации.

Анна вернулась в кабинет, она смеялась и сказала мне, что женщина из другого кабинета убежала и заперлась в туалете. Доктор просил меня еще немного подождать, поскольку он пробовал успокоить ее, и они ожидали прибытие слесаря. Она рассказала эту историю истеричной пациентки таким забавным способом, что мы хихикали и смеялись так интенсивно, что было слишком поздно, когда я почувствовала, что мой мочевой пузырь не смог сдерживаться больше, и она только немного открыла свою дверь, чтобы позволить нежному горячему потоку писать прямо в мои колготки.

Мое лицо стало красным, и я спрыгнула со стула. Анна была удивлена и спросила меня, что случилось. Я сказала, как срочно я нуждалась сходить в туалет и попросила, чтобы она помогла мне с фартуком.

Я пробовала убедить ее, что никакое ожидание больше не возможно, и что я уже даже немного писнула в свои колготки. Она подарила мне большую улыбку и спросила: Это передалось как эпидемия мне, и я присоединилась.

Я смеялась, хотя не должна была делать это, поскольку я просто писала в свои колготки. На сей раз, это было большее количество моего горячего золотого сока, стекающего вниз по моим ногам. Анна смотрела на мои влажные и блестящие колготки, затем она опустилась на колени и начала ласкать влажную ткань. Ее ноздри дрожали, и она жадно засасывала запах моей парящейся мочи носом. Теплая дрожь пробежала вниз по моей спине — глубже и глубже пока она не достигла моей писеньки, которая задергалась.

Анна позволила своей руке скользить к моей горячей вульве и достигла ее задыхаясь. Я не заставила ее ждать дольше, тем более, что я была настолько возбуждена, и очень хотела пописать на глазах у Анны.

Это было первый раз, когда леди наблюдала меня, пока я писала через колготки, раньше я делала так только в присутствии мужчин. Анна прижала свою ладонь к моей письке.

Это дало мне толчок и мой оказавшийся запертым мочевой пузырь как и я сама моментально напрягся. Затем я попыталась немного расслабиться, но я была очень возбуждена. Я не могла больше держатся, раздвинула свои ноги как ворота и писала из раскрывшейся под колготками письки, пока мой дорогой мочевой пузырь не стал пуст. Соки пузырились из моей письки.

Анна наклонилась немного вперед, чтобы подобратьсяко мне так близко, насколько возможно, и пробовала ловить капли моей мочи обеими руками. Она вытягивала свой язык и погружала его в мой теплый каскад. Когда кончик ее языка достиг шва колготок между моими ногами и ее язык прижался к моему клитору, и я кончила, крича и задыхаясь. Мой родник высох, но это не остановило Анну, она облизывала мои влажные бедра, разрывая мои колготки, чтобы погрузить свой рот внутрь и поцеловать мою письку.

Она интенсивно облизывала меня, помещая язык глубоко в мою мокрую промежность, и я достигла второго оргазма, когда она яростно сосала меня.

Она встала и всунула свой язык прямо в мой рот, и я смогла пробовать ее слюну, смешанную с моей мочей. Никогда раньше поцелуй не был настолько подавляющий меня. Я схватила ее бедро, шлепнула ее ягодицу и зажала щеку ее попы. Ее соски были тверды и терлись о мои, поскольку мы были одного роста. Она застонала, когда я спустилась вниз по ней. Я задрала ее платье, она была без трусиков, и это позволило мне очень легко воткнуть палец в ее скользкое влагалище. Соки ее писеньки стекали по моим пальцам, она стонала, извиваясь от похоти.

Я трахала ее своими пальцами, всего через несколько секунд она кончила. Наклонившись вперед я облизывала ее возбужденную слизь и она без предупреждения пописала на меня. Меня так застали врасплох, что я глотала ее, и, впервые, соленый вкус ее мочи оказался потрясающим. Я никогда раньше не пила мочу.

Ее горячий родник все еще пузырился, широким потоком сбегающий вниз на пол прямо передо мной и на мою блузу. В то время как я вся становилась мокрой, Анна стонала и восклицала, пока она не кончила и сказала: Анна взяла мою руку, и мы вошли в маленькую комнату, это была раздевалка и также душ, встроенный там. Она дала мне полотенце и велела мне принимать душ, а затем ждать ее. Я была последней пациенткой, и она пойдет сообщит доктору, что я уже ушла.

После завершения сражения и всех проблем с истеричной леди он конечно, будет рад уехать на теннисный матч в 4 часа. Мои часы сказали мне, что прошло только 20 минут. Мне было ясно, что Анна принесла кое-что для меня, когда она дала мне бутылку минеральной воды и сказала "Выпей это.

Мы не хотим, чтобы Вы бегали сухой после этого, не так ли? Может возьмешь бутылку и для себя? Анна захихикала и с большой и томной усмешкой на ее красивом детском лице, она задрала свое белое платье вновь, взяла ведро и швабру из шкафчика и вернулась в кабинет врача, чтобы убрать беспорядок….

Это было прошлой весной, после майских. Вечером, я как всегда, тащилась с работы по МКАДу. Как всегда была ужасная пробка. Настроение было офигенским, орала музыка, окна настеж, солнышко первое, настоящее и все такое: Один моментик, несущественный, ссать очень хотелось, но это пустяки, дело житейское:. В туалет оч хотелось и моч пузырь тоже оч болел. Минут через 10 я расстегнула ремень на джинсах. Еще через какое-то время я поняла, что уже все, край.

В голове уже пронеслись куча бредовых идей, тапа незаметно выйти и присесть между машинами, или бросить машину и крупными шагами ломануться к краю дороги, но там — обрыв, оч глубокий, и ни одного кустика, блин. Короче еще минут через 20—30, я, вся в холодном поту, начала пускать струйки, короткие. Не скрою со мной случалось такое и раньше, но в отличие от этого несчастного случая, я точно знала, что через минуту-две будет где комфортно пописать, а тут: Через какое то время я в очередной раз полезла рукой проверить, как у меня там все плохо, низ уже расстегнутой на половину ширинки был не просто влажным, а мокрым.

Пальцем я залезла под джинсы, с трусами была вообще беда… И тут, я почувствовала, вначале рукой, а потом головой, достаточно большую порцию мочи. Пока я ее смогла остановить, прошла вечность, наверное. На глаза сами собой выступили слезы. В припадке злости, я вырубила радио. Пробка закончилась через несколько км после Ленинградки. Там фура въехала в Оку и перекрыла сразу 2,5 полосы, плюс наши автолюбители, которым на все посмотреть надо.

Я выскочила на свободу, МКАД почти пустой, быстро разогналась до и инстинктивно положила руку между ног. Там было противно и холодно. Машина летела и после полуторочасовой пробки это был настоящий кайф. Тут я почувствовала, что все еще оч хоче писать. В этот момент у меня в голове что-то щелкнуло, я почувствовала, что это некая граница, которую интересно было-бы перейти, ну как первый опыт онанизма или подсматривание за мальчишками в раздевалке, т. В общем рука сама сабой оказалась в трусах, в голове все поплыло, ветер в окно и: Когда в пальцы ударила горячая струя, осталось только нажать посильнее: Если бы кто-нибудь видел бы меня в этот момент.

В конце хочу сказать, что самым сложным было выйти из машины и зайти в подъезд. Для этого пришлось просидеть в припаркованной машине около получаса. Потом дождавшись, пока кроме алкашни местной никого рядом не будет, прыжками перебежать в подъезд. Лифта дожидаться не стала, а через ступеньку помчалась на свой шестой. Ощущения, надо сказать были смешанные.

Смесь какой-то мерзости и экстрима. Дома — быстро в душ, шмотки в стирку. Под впечатлением я находилась еще несколько дней, но, хочу сказать что не прошлол и недели, как я повторила свой подвиг, правда в несколько других декорациях.

Для тех кто не знает, в Израиле парни служат в Армии три года, девушки два. При попадании в армию первая вещь, как и в любой армии, которую надо незамедлительно освоить, это выполнение всех приказов старших офицеров.

Яна и Таня, в детстве эмигрантки из СССР, обе предчувствовали, как трудно было переносить жизнь в армейских казармах, да ещё в несносную жару. Итак, первые дни в армии. Кудрявые девушки надеялись, что командиром над ними будет тоже женщина, но все они оказалось были отправлены на курсы переподготовки кадров.

Даже ответственный повар был мужчина. У сержанта был зловредный характер, он был высоким, мускулистым, с впечатляющей громадной фигурой.

Всё что он умел и любил делать — это командовать. Он любил делать солдат из новобранцев. Ему нравилось быть жёстким человеком, и армия было лучшее место, где он мог себя проявить. Не имело значения, что на данный момент он командовал девушками, для него все солдаты были на одно лицо, независимо от того отрок это или девица. Таня стояла в конце шеренги ещё с пятью такими же, как она. Её первые тренировки давались ей с большим трудом. К концу второй недели она смогла уже пробежать трёхкилометровый забег меньше чем за 16 минут.

Любое послабление не ускользало от зоркого ока сержанта. На следующий день он заставил их бегать снова, она бежала тяжело дыша, и это стоило Тане больших усилий. Она бежала и упала. И вот с этого момента сержант сделал из неё козу отпущения. Он решил, что ей надо быть оттренированной и выносливее лучше, чем все остальные. В один из следующих дней сюрпризом оказалось ещё одно мероприятие. Времени было уже после полудня. Полагался некоторый выходной перерыв, во время которого девушки смогли насладиться пивом и потусоваться рядом с парнями-солдатами у местной забегаловки, возвращаясь потом к своим баракам словно с обычной прогулки.

Не успела они войти в свою казарму, как были встречены сержантом Черешней. Он немедленно объявил всем, что на них и на ещё некоторых возлагается ночной патруль по пустыне, и скомандовал укладывать вещи в рюкзаки. Когда Таня начала собирать своё обмундирование, и подумывала после заглянуть в туалет облегчитсья после пива, её новая здешняя подруга Яна уже попыталась проскочить мимо сержанта к туалетам. Тот остановил её на полпути. Поторопись упаковать снаряжение и не отстать теперь от остальных.

Нам предстоит не воскресный пикник, я условный боевой бросок. Если бы я сказал вольно, значит вольно, а если я сказал паковать снаряжение, значит паковать. Сейчас не время ходить любоваться на себя в зеркале. Ты в армии, тут серьёзная дисциплина, и ты должна беспрекословно выполнять мои и другие приказы. Яна подумала, что он может шутит, но он смотрел а неё сурово и серьёзно, и она вынуждена была отступиться. Сержант обернулся к другим смеющимся девушкам, и смех затих. Яна решила, что запрет возможно долго не продлится, и скоро ей будет разрешено сбегать в туалет.

В этот момент Таня тоже прочувствовала, что ей сильно хочется и надо обязательно сходить в туалет. Ведь каждая из них выпила две с половиной бутылки пива третью они поделили поровну , и по литру газировки чтоб не быть сильно пьяными, это значит миллилитров жидкости в каждой, и знала по предыдущему своему опыту, что при наличии пивной жидкости не сможет при этом долго терпеть. Таня покосилась взглядом на дверь и коридор, ведущие к туалетам, тревожно беспокоясь, что сержант воспрепятствует и ей.

Через некоторое время все были собраны, снаряжены, и тут же они услышали приказ выходить во двор и строиться там в шеренги. Яна судя по всему была в равной по степени дискомфорте, что и Таня, им обоим уже не терпелось, хотя они обе держали себя в руках не проявляли пока никаких внешних знаков.

Чувствовалось, что внутри мочевого пузыря всё наполняется и наполняется, ранит и давит в стороны, особенно внизу. Во дворе казармы им тут же было приказано выстроиться. Яна с трудом могла ровно стоять в тот момент, когда сержант приблизился к ней.

К несчастью для себя, она сильно привлекла его внимание, поскольку ноги её в этот момент были тесно и неестественно прижаты одна к другой. Сержант задержался около неё, покрутился, проверил комплектацию её набора. Таня стояла рядом и видела, что Яна стоит сама не своя с крепко стиснутыми ногами, и одной рукой держится у себя в паху. Затем её ручки были крепко сжаты в кулачки, она пыталась не описаться прямо сейчас. Мочевой пузырь её оказался на грани взрыва, и только крепкие усилия воли удержали её от попадания струи мочи в трусы.

Срывающимся голосом она решилась напомнить сержанту, можно ли ей сходить в туалет или нет, пока они ещё здесь. И тут же стыдливо опустила глаза вниз, покраснела и чувствовала себя на грани позора. Сержант некоторое время смотрел на неё, на её потупленную голову, думая самому что сказать…, затем проговорил: Мы должны быстрей отправляться, пока ещё светло.

Думай за себя и за других. А за других думать было нечего. Колонна сделала поворот, разворот, и зашагала к воротам. Яна неловко подпрыгивала при строевой ходьбе, словно хромая, но она уже убрала руку с промежности. Многие другие девушки тоже были разочарованы. Они обратили слишком большое внимание на Яну, но забыли про самих тебя, и теперь уже ни одна не осмеливалась подать просьбу сержанту.

Яна тоже чувствовала нервные тики, не знала как всё это терпеть внутри, испытывала неловкость при ходьбе, но тем не менее держала себя под контролем. Она тоже осознавала, что всё выпитое пиво уже почти полностью оказалось в её мочевом пузыре, и при этом она не успела слить его в туалет, хотя в таком случае обычно делала это по нескольку раз в домашних условиях.

Своевременно отливая, она была бы сейчас в полном порядке, а тут такая лажа. Она решила, что надо теперь ждать до перерыва для еды, и она тем временем сможет сбегать в кусты-колючки или другую растительность, какая окажется среди пустыни. Тем временем сержант вывел их, как и предвиделось, в полные пески. Согласно его плану, им полагался многокилометровый переход, прежде чем они сделают перерыв.

Затем, на конечном пункте, их встретит там грузовик, который заберёт их назад на базу. Сержант вышагивал впереди всех, в то время как 20 военнослужащих девушек вышагивали за ним, построенные в три колонны.

Таня умирала от желания пописить. Она чувствовала всеохватывающее раздражение внизу живота, а ходьба при это дополнительно мешала ей. Она желала, чтоб быстрее уж была остановка. Так продолжалось целый час, наконец им разрежено было свалиться для отдыха, передохнуть, и покурить для тех, кто был курящей.

К радости для Тани, одна из девушек осмелилась поднялась, подошла к сержанту и попросилась сделать пи-пи. И тут же вернулась, сказав, что "если бы мы были в джунглях, мы бы не смогли бы даже присесть от кишащих змей. А здесь если мы присядем, мы будем у всех на виду.

Нам надо добраться до базы и сделать это только в соответствующих условиях. Как только сержант отвернулся, она стянула свои армейские штаны, быстро присела и мгновенно пустила струю в песок. Несколько других девушек немного задержались с этим.

Несмотря на всеохватывающее самовольство и безудержную суматоху, Таня не решилась сейчас вот так просто спустить свои штаны. Она помнила про наказ сержанта. Вместо этого она достала сигарету, закурила и судорожно затянулась, казалось сигарета помогла отвлечься от режущего чувства из-под мочевого пузыря. Ровно через 10 минут они снова двинулись в путь.

Итак, прошло уже 2 часа с того времени, как Таня ощутила позывы сбегать в туалет после пива, и теперь чувствовала себя в полном отчаянии.

Сержант следил за тем, чтобы ни одна из них не распускалась при ходьбе. Потом была следующая остановка, и тут уж Таня сама попросилась в туалет. При этом она выглядела изнемождённо-рассеянной, чего сержант не мог не заметить. Таня почувствовала резкую боль и вынуждена была резко сжаться. Сержант покосился на неё:. Если тебя угораздило так набраться заранее, кстати знаю чем, держись, пока автоматически не сделаешь это в штаны. Которые потом сама будешь отстирывать.

Таня не знала, что ещё сказать. Она теперь была в настоящей агонии, и казалось у неё нет шансов что-либо предпринять. Она пыталась представить, чем же это всё закончится.

Если бы моча так быстро не собралась в мочевом пузыре, она бы уже испарилась сквозь кожу. Да, её уже мучила жажда. Иногда странный глаз смотрел на меня с ненавистью, иногда с презрением, иногда брезгливо — и каждый раз мое сердце испуганно соглашалось, что именно этого я и заслу- живаю. Но однажды глаз посмотрел на меня с новым выражением.

Оно походило на сочувственное понимание. Глядящий мне в сердце глаз внимательно рассматривал этот пинбол. Потом мой взгляд расфокусировался, и глаз исчез. Воспоминание о случившемся вслед за этим до сих пор вызывает у меня содрогание. У меня болела неловко под- вернутая нога, но я был цел. Зеркало тоже выглядело целым — и кое-где на нем даже видне- лась пыль, из чего следовало, что случившийся передо мной взрыв был просто галлюцина- цией. Или, тут же возникла в моем сознании мысль-противовес, взрыв был настоящим, а галлюцинация — то, что я вижу сейчас… Я встал и посмотрел в открытую дверь балкона.

Был виден близкий дом напротив, окно чужой кухни. В нем копошилась у плиты грудастая женщина с агрессивным румянцем во все лицо.

Она уколола себя в палец ножом — и наморщилась от боли. Ее звали Мария Львовна. Ей было немного за сорок, у нее имелся муж и двое детей. Мужа она ненавидела за маленькую зарплату и большой член да, бывает и такое , детей скорее любила — но проявлялась эта любовь тоже как ненависть, и они ее боялись. Она была родом из Костромы, выросла на берегу Волги, в детстве ей подарили пластмассовый вело- сипед с тремя красными колесами — и один раз, когда она на нем катилась по лесной тро- пинке, ей на руку села удивительно красивая оса с длинным брюшком и с почти человече- ским остервенением вонзила жало прямо ей в палец… Мое внимание за секунду провалилось в память этой женщины по какой-то странной избирательной траектории, минуя множество спрессованных событий — прямо в ту точку, где возник эмоциональный рефлекс, исказивший ее лицо.

Она сама даже не знала, что пере- живает это давнее происшествие заново — а я знал. Я знал много другого. У нее было плохое настроение из-за только что кончившегося скандала с привлечением милиции: Стеклова, это мне тоже откуда-то было известно в педофилии и русофобии — на основании прилетавших из-за стены звуков.

Менты, приехав по вызову, хотели сначала забрать ее саму, но главный мент, похоже, ей поверил, потому что по оперативному опыту знал, что почти все бородатые математики — педофилы и русофобы.

А вот муж ей не поверил. Мало того, муж предложил ей написать заявление на другого соседа — обвинить его в некрофилии на основании полного отсутствия звуков за стеной: Это, может, было и смешно.

Но она не смеялась. Муж хотел выглядеть иронично — а выглядел, на ее взгляд, просто жалко, потому что приносил домой меньше штуки. И кому нужны были его шутки… Эти смысловые зигзаги возникали перед моим взором, как шоссейная разметка, несу- щаяся в свете фар под колеса.

Я мог пойти по любому маршруту. Я все знал про ее мужа пре- подаватель истории в каком-то закрывающемся институте. Я все знал про главного мента тот сам страдал педофилией, поэтому его вердикту насчет математиков можно было дове- рять.

Мало того, я мог за секунду провалиться или обрушиться — так это ощущалось к любому их переживанию, уже забытому ими самими. Сквозь их память я мог шагнуть к другим людям. И так сколько угодно раз. Это был бесконечный лабиринт, к любой точке которого я мог перенестись — как если бы впереди раскинулся светящийся город, а сам я сделался током, питающим его огни.

И все это промелькнуло в моем сознании за то время, пока я смотрел на стоящую у плиты женщину в окне напротив. А как только я зажмурился, наваждение кончилось. Я опять открыл глаза. Все вокруг оставалось как прежде. Передо мной была серповидная подушка для меди- тации, коврик для йоги и стоящее у стены зеркало… Коврик и подушку я купил в свое время через интернет.

Я знал, где сделана серповидная подушка подвальная мастер- ская, где шили чехлы для мебели и матрасов — для них это был мелкий приработок. Я даже смог увидеть гречишное поле, где зародилась шелуха, которой набили подушку. Коврик был из того же магазина, но передо мной его успела два дня поюзать одна девушка с великолепной растяжкой — она вернула его в магазин, потому что для нее он ока- зался слишком толстым и мягким, а в магазине коврику вернули девственность, запаяв в пластик.

Зеркало… Вот про него я почти ничего не видел. Оно было очень старым, и все, кто его сделал, давно умерли. Я смог различить какой-то полосатый фартук, руки во въевшейся грязи и стоящие у стены деревянные рамы — видимо, в мастерской. Но это видение напоми- нало обрывок старой и плохо сохранившейся фотографии. Даже паркет попытался вновь стать умирающим под пилами лесом — и рассказать про своих убийц.

Я остановил его лишь огромным усилием воли. Из моих слов может показаться, что это приключение было занимательным и веселым.

Но я переживал его иначе — я чувствовал себя ныряльщиком, окруженным стаей агрессивно настроенных рыб, в которых превратились все без исключения предметы. Каждая из рыб хотела ворваться в мой ум и проглотить его. Для этого мне достаточно было остановить внимание на любом из окружавших меня объектов и чуть-чуть ему поддаться.

Подойдя к окну, я посмотрел во двор. Там ходили люди — и я по очереди впустил их в себя, пережив за минуту столько эмоций довольно, впрочем, однообразных — все люди ско- лочены из одинаковых досок , что к концу этого короткого трипа вообще перестал понимать, кто я такой на самом деле. Мое прошлое ничем не отличалось от их прошлого — разница была только в том, куда направлено мое внимание. Сделав еще несколько опытов с неодушевленными предметами стоящая во дворе красная машина, луковка далекой церкви, мусорный бак, после которого мне расхотелось экспериментировать дальше и с птицами мне стало ясно, почему животным раньше отка- зывали в душе — они ничем не отличались от того, что с ними происходило, в то время как люди несли в себе обособленный, клокочущий и никак не связанный с окружающим мир , я окончательно понял, что мне совсем не нравятся эти информационные инъекции.

Они были не то чтобы болезненными, нет. Они были слишком назойливыми. Врывав- шееся в меня переживание каждый раз оказывалось новым, оглушительным и настолько ярким, что напоминало взрыв светошумовой гранаты в голове.

Я, к счастью, мог сопротивляться этим вторжениям, удерживая наведенные на меня со всех сторон острия бесчисленных смыслов. Я мог выбирать, чему поддаться, а чему нет.

Но стоило мне расслабиться, забыться — и равновесие нарушалось. Одна из пик, как бы вобрав в себя общее давление всего мира, протыкала мою защиту — и я исчезал, превращаясь то в дерево, растущее сквозь человеческие кости, то в просиженную тысячью советских задниц каменную скамью, то в торчащий из мусорного бака сапог, полный тайн своей одинокой госпожи и ее ротвейлера. Потом я залез под одеяло, зажмурился и отталкивал от себя любые попытки вселенной пробраться в мой череп до тех пор, пока меня не накрыл черный медицинский сон.

Сначала этот сон был просто глубокой ямой, похожей на могилу. Мне нравилось в ней лежать, потому что мои чувства отключились и перестали меня терзать. Слишком четкое — я ни секунды не сомневался, что вижу происходящее в реальности.

Я увидел полутемную комнату что-то вроде высеченного в скале зала , где стоял высо- кий каменный трон — строгой формы, без всяких украшений. На нем сидела восковая кукла человека. В ней я сразу же узнал себя — несколько, впрочем, идеализированного. В стене напротив восковой куклы был прямоугольник светящегося стекла. Я догадался, что передо мной то самое зеркало, возле которого я столько времени провел в полулотосе, — но видное с другой стороны.

Из полутемного помещения, откуда я смотрел, казалось, что за стеклянным прямоугольником — бассейн жидкого света, бросающий в каменный зал приятно дрожащие прохладные блики. По бокам моего воскового двойника стояли два человека в масках.

Маски эти походили на венецианские полуфабрикаты до окончательной окраски — они были белыми и изобра- жали простые правильные лица с мягкими чертами, без всякого особенного выражения.

На незнакомцах были длинные накидки из сероватой ткани, которые идеально подошли бы и современному хирургу, и древнему египтянину. Они делали с моей восковой копией что-то странное. Сначала один завязал мне глаза широкой полотняной лентой.

Потом он же прилепил в центр моего лба большой открытый глаз. Второй участник процедуры наложил мне на шею под кадыком другую восковую заго- товку — красные полуоткрытые губы. А затем первый приклеил на мое солнечное сплете- ние бледное восковое ухо. Каждый раз, когда их руки трогали моего двойника, я чувствовал прикосновение — на лбу, на шее и в районе груди.

Закончив, оба они повернулись к зеркалу, синхронно поклонились ему — и так же син- хронно сказали: Просто это было старинным произношением. Мне показалось, что моих ушей достиг какой- то древний звук, носящийся над миром со времен Трои — если не дольше. Я уже знал, кто эти люди в масках. Но мне не следовало пока думать о них, чтобы не тревожить их зря своими мыслями. Это я знал тоже. Придя в себя я спал почти до середины следующего дня , я понял, что мои проблемы не кончились.

На простыне передо мной лежало выпавшее из подушки перо. Мой ум, оттолкнувшись от него, скакнул в зловонный ад птицефабрики, вынырнул в ее дирекции где царило не меньшее зловоние, только другого рода — и, после нескольких безумных кульбитов в чужих головах, открыл тайну одного забытого громкого убийства и заодно — тайну убийства исполнителя: Вслед за этим в мое сознание с кудахтаньем и вонью ворвалось множество корпоративных секретов российского бизнес-сообщества, от которых я точно так же не успел увернуться… Но я уже знал, что мне следует сделать.

У меня имелась на этот счет спокойная и уве- ренная ясность, вынесенная из глубин сна. Я не помнил, привиделось мне такое решение или кто-то его мне внушил — но я понимал, что это единственный оставшийся выход. Мне надо было совсем отбросить сопротивление и позволить миру полностью запол- нить мой ум.

Следовало не отталкивать протыкающие мое сознание смысловые лезвия, а пустить их в себя — все сразу. Я знал, какого рода усилие потребуется. Это было примерно как выйти из-под протекающего навеса под дождь. Или как прыгнуть из ледяной стужи в чернеющую на льду прорубь.

Любое перышко в поле моего зрения могло разорвать мне череп. Я не смог бы всю жизнь фехтовать с этими крадущимися ко мне со всех сторон откровениями — они превратили бы меня в подушечку для булавок. И все-таки я провел в сомнениях всю первую половину дня. Мне дал пинка холодильник, куда я полез за едой я не знал, что корейский сборочный конвейер так похож на ленту выдачи багажа в провинциальном аэропорту, а работающие на сборке люди так фундаментально несчастны.

Душ окатил меня страшной правдой о состоянии районного водопровода после чего у меня возникло желание вымыться еще раз какой-нибудь другой водой.

Даже дверь в ванную успела сообщить мне о пьянстве, которому предаются усатые и краснорожие инженеры испанских мебельных фабрик, из-за чего неправильно просушен- ный лак трескается потом мелкой сеткой.

Творог и итальянское оливковое масло не вполне оливковое и не очень итальянское — итальянской на сто процентов была только мафия, подогнавшая из Туниса левый танкер с канолой2 проделали такой мучительный и не всегда гигиеничный путь к моей тарелке, что я не знал, как буду их есть дальше.

А чай… Нет, лучше бы я не видел, кто и как сгребает его в кучи. В общем, выглядело это так, словно мир перестал меня стесняться — и показал мне свой срам. Даже не срам, а все свои бесчисленные срамы: Но с ними это происходило в анекдоте, а со мной — в реальности.

Мало того, многочлен бил меня своими отростками со всех сторон, стоило мне лишь чуть-чуть потерять бдительность. Я догадывался, что пути назад не будет. Последние секунды перед моим прыжком в неизвестное были по-настоящему страшными — они походили на ступени, по которым я под- нимался на эшафот. Как любого смертника, меня тянуло оглянуться — и последним приветом из покидаемого мною мира, помню, оказался лежащий на углу стола айпэд.

Пропитанный такой американо-китайской потогонной безысходностью, что я даже как-то перестал пере- живать за себя лично. И я шагнул прямо в точку невозврата: Но они не смотрят на мир из окна своей башни, а валяются на поэтической кушетке, глядя в потолок, куда падают отблески столь милых им закатов. По этой причине они отражают происходящее за окном очень своеобразно. Они в курсе, что по небу плывут тучи, но их форму и направление дви- жения представляют не вполне.

И тем не менее. В детстве, надо сказать, я не относился к этому произведению серьезно, поскольку оно присутствовало в школьной программе — куда входит, как всем известно, только рыбий жир, полезный, но совершенно невкусный. Но с этим стихотворением у меня была отчетливая кармическая связь. Учительница литературы, зачитав это место хохочущему классу, язвительно заметила, что сочинение было не по Достоевскому, а по Пушкину — но вряд ли многие поняли ее сарказм.

А я, принеся домой двойку с минусом, выслушал от мамы утешительную историю из ее собственного детства, когда за пушкиниану вообще можно было уехать на лесоповал, и надолго: После чего беднягу месяц таскали по райкомам и гор- комам комсомола, с фрейдистской проницательностью прозревая в рыжеволосом отличнике будущего рефьюзника и сиониста.

Что, возможно, и сделало Мишу здоровым антисоветчи- ком, победоносным эмигрантом — и, в конечном счете, обгоревшим трупом в танке. Так вот, в этом стихотворении есть действительно пророческие строки. Герой описы- вает свое общение с ангелом следующим образом: Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, — И их наполнил шум и звон… Здесь верно каждое слово. Причем удивительно точны и последовательность пережи- ваний, и их содержание. Даже непонятно, каким образом поэт обо всем узнал. Как только я перестал сопротивляться, что-то коснулось моих глаз. Как будто мне без- болезненно отрезали веки — и я уже не мог закрыть глаза и перестать видеть.

То, что я видел, не поддавалось никакому нормальному человеческому пониманию. Это было похоже на мер- цание, наводящееся в зрительном нерве, если зажмуриться, но усиленное во много раз. Так могла бы выглядеть абстрактная мультипликация на ускоренной перемотке.

Я не мог забыться в темноте. Словно бы с меня сорвали толстое ватное одеяло, под которым я когда-то был зачат, родился и вырос — и разбудили навсегда. Затем давление переместилось на уши. И здесь Пушкин высказался до того точно, что к его словам почти нечего добавить. Шум и звон, да. Только он был намного громче и басовитей, как если бы в раковине действительно ревело шумящее море. Сквозь этот рокочущий низкий звук пробивался другой, нежный и мелодичный: Звон казался удивительно осмысленным — я почти понимал его, словно это был древний язык.

А потом случилось еще одно событие, о котором Пушкин не упомянул. Давление с моих глаз и ушей переместилось на затылок и как бы продавило его, мягко вмяв мой череп до самого центра головы — и какие-то разъятые части моего мозга я до этого не знал, что они разъяты выгнулись, соединились между собой и даже как бы защелкнулись, прочно зацепившись друг за друга. Я понимаю, как это странно звучит, но так оно и было.

И мне понятно, почему Пушкин молчит: Так что претензий к Пушкину у меня нет. И вот после этого засекреченного Пушкиным щелчка и случилось самое интерес- ное. То невообразимое, яркое, быстрое и пестрое, что мельтешило перед моими глазами, вдруг вошло в синхрон со звенящим гулом в моих ушах — и, став одним целым, совершило несколько невообразимых пульсаций, каждая из которых заставила меня умереть и возро- диться в свете и грохоте я даже не пытаюсь все это описывать подробнее, обычный человек отключится гораздо раньше, чем такое восприятие сделается возможным.

А потом, через миллиарды лет, когда я уже успел забыть, кто я такой или, вернее, когда я успел вспомнить, что никогда этого и не знал , все снова стало одним целым. Первым, что я ощутил, было облегчение. Мой план сработал — вызванная принудительным ясновидением мука ушла. Ворвав- шись внутрь, знание всего обо всем как бы свело себя почти до нуля, уравновесив прило- женное ко мне снаружи давление таким же внутренним. Лодка приняла в себя балласт и больше не рисковала перевернуться. Теперь я мог спокойно смотреть по сторонам, не опа- саясь нацеленных на меня информационных стрел и стилетов.

Но вместо одной проблемы появилась другая. Бывают такие визуальные шарады: Когда находишь эту молодую женщину, делается непонятно, почему она не была видна с самого начала — и уже невозможно перестать ее видеть. Вот и со мной произошло нечто похожее, только вместо женщины с веером в мой ум ворвалась вся вселенная — качнулась несколько раз и застыла. При этом она каким-то образом опиралась… на меня самого. Словно бы весь мир был огромным разрисованным блюдом, дно которого балансировало на вершине конуса — и этим конусом был мой ум.

Как там дальше у Пушкина? И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье… Снова все верно. Я ощутил вселенную как огромное неустойчивое равновесие. В действительности, конечно, воль в мире существовало невообразимое число, и были они всех возможных направлений и видов. И каждая из них знать ничего не хотела об остальных. Но вместе они складывались в два рас- шибающихся друг о друга потока. Один из них хотел быть.

Другой — не хотел быть. Или, может быть, правильнее — хотел не быть. Они вступали друг с другом в смертный бой, смешивались, сжигали и выморажи- вали друг друга — и снова возникали друг из дружки, стоило лишь одной из этих сил доста- точно сгуститься.

И уже сверху были добавлены моря и горы, небо со звездами, леса и реки — и мириады живущих в них существ. Дальше начинался космос, он уходил во все стороны и устроен был именно так, как учат в школе — но я сразу ощутил некоторую его, что ли, необязательность.

Мир, который на меня свалился, оказался на самом деле совершенно библейским. Он состоял из воды и тверди, и, хоть они действительно хитро загибались в земной шар, Земля, в полном соответствии с учением церковных мракобесов, была плоской, потому что созна- ние, опиравшееся на эту твердь, переживало ее именно как плоскость, а круглым шаром она могла стать только тогда, когда переставала быть твердью под ногами и становилась синим бликом в иллюминаторе космической станции.

Но в иллюминаторе синела уже не сама зем- ная твердь, а просто ее визуализированная концепция. Центром Вселенной оказалась действительно Земля.

А все солнца, звезды, галактики, квазары и прочие черные дыры были только существующей в мире возможностью, и чем дальше от меня располагалась эта возможность, тем менее реальной она выглядела. Наверно, я говорю не совсем научно — или совсем ненаучно — но я просто пытаюсь описать реальность так, как я ее ощутил, когда стал Киклопом.

Так же ее, видимо, ощущали и все предыдущие Киклопы, отчего человеческое ясновидение никогда не вступало в кон- фликт с самой обскурантистской картиной мира. Мой мир состоял не из предметов, а из зыбких, постоянно меняющихся вероятностей.

И если вероятность пола под моими ногами была стопроцентной минус какая-то исчеза- юще малая величина, которую можно было забыть , то вероятность бесконечных катастроф пространства, чудовищными водопадами рвущихся назад к началу времени так я ощутил самые древние и далекие космические объекты , была нулевой плюс какая-то исчезающе малая величина, про которую тоже можно забыть.

Вероятность, про которую я здесь говорю — чисто бытовая, житейская и практическая. Не было способа ощутить любую из этих космических ламп не как точечный светильник в небе и элемент божественного дизайна пусть даже с длинным техпаспортом , а как нечто иное.

Такой объект существовал не в моем мире, а в его гипотетическом прошлом, откуда прилетал свет — то есть он был чем-то вроде скелета динозавра, намалеванного в небе для красоты. Все это было на самом деле совершенно нереально — хотя элементы нереальности соот- носились друг с другом безошибочно и точно, и разобраться в этих световых окаменелостях не хватило бы и жизни.

То, что я понял про космос, можно было сформулировать примерно так: Просто куб мне больше нравится, потому что от него больше пользы в быту. Ибо реальность, как знает любой обыватель, это то, с чем вы можете когда-нибудь столкнуться. Причем нарисовал так, что Земля стала просто пылинкой в этом потоке. Наш Бог, если Он есть , не физик. Бог скорее художник — и большой шутник. Причем каждая из его шуток становится непреодолимо серьезной для тех, кто хочет познать Его через физику — и в этом, я бы сказал, заключен особо жестокий сарказм.

Потому что пройти к Нему можно и через двери физики, вот только лететь до дверной ручки нужно будет пятнадцать миллиардов лет, и то — если удастся разогнаться до скорости света. Мало того, Бог не только шутник, он и сам шутка. Ибо в реальности — не той, что светится в этом черном планетарии над нашими головами, а в настоящей, по отношению к которой весь видимый мир есть лишь зыбкая тень, пузырится огромное число возникающих и исчезающих миров, и у каждого есть свой Бог, и над каждым поднят черный балдахин сво- его космоса с удивительной древней вышивкой, и среди этих вышивок нет двух одинаковых.

Сара переменила положение ног и посмотрела вниз, на Белинду. Сверху падали полосы лунного серебра — отделяя их друг от друга, соединяя их. Бутылка опустела наполовину, прежде чем они заговорили вновь.

Белинда почувствовала, как вино влилось в ее кровь, согрело щеки. Если смотреть правде в глаза… нет, метафора будет лучше… ведь кое-кто из твоих приятелей упирался в землю копытами. Белинда никак не предполагала, что в этот вечер она еще может смеяться, но в следующее мгновение они с Сарой едва переводили дыхание от хохота. Где-то в глубине Белинды родилось и окрепло ощущение того, что другая душа, жившая в ней столь непродолжительное время, тоже радуется этому смеху.

В конце апреля разразился ливень. Два дня Сара наблюдала за тем, как лужицы на газоне превращаются в маленькие озера, задрав голову, смотрела на тучи, то сталкивающиеся в небе, то расходящиеся в стороны и вновь бросающиеся друг на друга. Шла настоящая небесная война.

Наведя порядок в доме, она устроилась у огня и читала под убаюкивающий стук дождевых капель. Утренний свет был скучным и серым. Она дополнила его электрическим и уселась у покрытого рябью водяных брызг окна — пить кофе. На работу она не ходила уже целый месяц. Это был один из тех периодов затишья, когда ни от кого не поступает никаких предложений. На собственном опыте она знала, как расслабляет такое безделье.

День лениво тянется за днем, время принадлежит только ей одной, безраздельно, а дождь возводит еще одну стену вокруг мира, в котором она живет. Уютного, спокойного мира, освещенного мягким светом лампы, куда достигает перезвон капель и — иногда — отдаленный удар грома. Никто не нарушал ее одиночества, и Сара понимала, сколь опасным может стать подобное затворничество. Когда тучи наконец ушли куда-то на восток, а природа вновь заискрилась под лучами солнца, она уже вполне созрела для того, чтобы совершить вылазку в жизнь, и с радостью приняла предложение Белинды отправиться на вечеринку.

На этой неделе они были платиновые и слегка кудрявились. Будучи мастером прически, Белинда имела блестящую возможность экспериментировать на себе, так что нельзя было предсказать, кто явится к Саре — брюнетка, блондинка, рыжая или вообще какой-нибудь мутант, о существовании которого не подозревал и сам Господь.

Сара потянула вниз козырек бейсболки и посмотрела на свободно падающие на плечи концы своих каштановых волос. Белинда давно уже махнула на нее рукой. Когда они приехали, в галерее было тесно от собравшихся гостей.

В динамиках негромко напевал что-то Род Стюарт. В очереди у стойки Сара узнала мужчину, стоявшего перед ней. Им оказался один из режиссеров, о фильмах которого в последнее время много спорили. Он пользовался репутацией вечного скандалиста с бухгалтериями и борца за свободу вероисповедания и был не менее знаменит, чем актеры, снимавшиеся в его фильмах.

Развернувшись, мужчина улыбнулся Саре, как бы угадав, что стал предметом разговора. Режиссер был представительным мужчиной, чьи темно-каштановые волосы казались достаточной длины для того, чтобы Сара почувствовала искушение взлохматить их. Твердая линия нижней челюсти как бы говорила окружающим: Одним бокалом вина позже Белинда с головой ушла в беседу с какими-то своими приятелями, а к Саре неслышной походкой подошел сзади Энтони Коул.

Она почувствовала его близость еще до того, как он успел произнести хотя бы слово, и повернулась к нему на долю секунды раньше, чем следовало бы. Направляясь к бару, Сара думала о том, какую часть самоконтроля она принесет в жертву после второй порции спиртного. В игры играют даже мужчины с квадратными челюстями.

Она сразу отметила в нем одну черту: Почти так же он смотрел и на нее — как бы делая шаг назад, как бы откидывая голову, оценивая, взвешивая. Так, наверное, оценивают картину — подойдет ли она к моей гостиной? Впишется ли в интерьер? Затем он поинтересовался ее работой, стал рассказывать о своем новом фильме, о съемках.

Тема, можно сказать, профессиональная для обоих, однако Сару не оставляло ощущение, что на самом деле они говорят о чем-то совершенно ином. Время для нее остановилось, она понятия не имела, сколько они уже стоят вот так и есть ли вокруг кто-то. Пришлось напрячь волю и вернуться на землю.

Так, дань светским условностям. Я предпочитаю проводить свободное время в одиночестве. Так же, как и вы, а? Под его взглядом Сара ощущала себя абсолютно раздетой, стоящей на сцене, а во всем зале единственный зритель — он, и его глаза неотступно следуют за ней, открывая самые потаенные уголки.

И откуда взялись вы сами — из моей головы? Вино начало оказывать свое действие. Сара отступила на шаг, не в силах отвести глаза от его лица. Возможно, алкоголь поможет ей отъединиться, поскольку скорость их сближения вызывала в Саре страх.

Три бокала вина с лихвой перекрывали то, что она привыкла считать своей нормой. Сара моментально почувствовала, как в мозгу у нее застучали тысячи крошечных звонких молоточков. Она потратила годы на то, чтобы постичь механизм мужских игр, но рядом с Энтони Сара самой себе показалась дочерью волчьей стаи, внезапно перенесенной из лесной чащи в кипение человеческой цивилизации.

На нее натянули черное мини-платьице и отправили на чужое празднество. А ведь Марк предупреждал: Или с тем, кто знает еще и другие игры.

Или играет по новым правилам. Или вообще не признает никаких правил, играя как ему вздумается. И человек обнаруживает, что затерялся в джунглях, и ему приходится опускаться на четвереньки, чтобы рассмотреть дорожку из хлебных крошек, по которой можно спастись.

Подошедший откуда-то сбоку мужчина заговорил с Энтони, и Сара попыталась было отодвинуться, скрыться, однако ладонь, лежавшая на ее плече, так и не разжалась. Потеряв возможность управлять своим телом, Сара задала работу голове. Она попробовала посмотреть на Энтони, как на человека совершенно незнакомого, стоящего не рядом с нею, а в противоположном конце галереи. Но с расстоянием у нее ничего не вышло — дистанция не укладывалась. От него исходила какая-то загадочная энергия, она как бы обволакивала Сару, опутывала ее прочными шелковыми нитями, лишая суставы подвижности.

Бессознательным движением пальцами правой руки она сжала кисть левой — предчувствуя, по-видимому, что ждет ее в будущем. В глубине ее существа что-то менялось. Так разбегаются друг от друга континенты, освобождая место для нового океана… никогда в жизни Сара не испытывала еще такого страха. До полуночи оставалось совсем немного, когда краем глаза она заметила Белинду.

Чуть позже, когда они уже катили по бульвару в сторону океана, туда, где был маленький домик Сары, надеявшейся, что их не ждет там чудовищный беспорядок, она сказала:. У меня есть игра — по внешнему виду человека я пытаюсь угадать марку его машины. И почти не ошибаюсь. Хотела бы я сама сесть за руль автомобиля, для которого создана…. В воздухе по-прежнему пахло дождем. Но я бы предпочла джип с приводом на все четыре колеса. Черный, с широкими шинами.

Вот что мне нужно — машина-самец, воплощение символа мужской доблести. Хохот Энтони напомнил ей раскат грома — он рождался у него где-то в груди, в нем звучало искреннее чувство. Его смех ей понравился.

О Боже, думала Сара, вся моя защита ни к черту не годится. Хотя, возможно, здесь и нет никакой игры. Доверься инстинктам, велела она себе. Так ведь все говорят. Или только психи и экстрасенсы? Из тех, что, глядя на экран телевизора, превращаются в тибетских монахов четырнадцатого века, изучивших английский в ходе своих путешествий во времени? Входная дверь не открывалась.

Вот уже две недели, как в ней что-то заклинило, а после ливневых дождей стало еще хуже. То ли фундамент просел, то ли дерево разбухло от влаги — сказались некие загадочные строительные огрехи, выяснение причин и ликвидацию которых Сара бессознательно откладывала на потом. Она налегла на дверь телом, подергала ручку — обычно этого хватало. Но после выпитого вина этих усилий оказывалось явно недостаточно. Он нажал на ручку и повернул ключ — дверь распахнулась. Удерживая равновесие, Энтони чуть наклонился вперед и поцеловал ее в шею.

Очутившись в доме, они повернулись друг к другу, губы их встретились. В полной темноте Сара протянула руку, чтобы повернуть выключатель, и неловким движением столкнула с полочки керамического зайца. Она была уверена, что именно зайца и что, скорее всего, от него осталась лишь горстка черепков. Я хотела включить свет и… а, чепуха, что-то из моей коллекции керамических зверюшек.

Голос, полный опасности, которую слышит любая часть тела за исключением уха. Сара пересекла гостиную и зажгла лампу — самую маломощную в доме. Но перед этим она успела обернуться, и на какую-то долю секунды Энтони показался ей тенью, призраком. Ты понимаешь и сам: Энтони вытащил из бумажника пластиковый прямоугольник.

Протянув его Саре, откинулся на подушки. Она поднесла карточку поближе к глазам и вдруг зашлась смехом. Вроде водительских прав для занятий любовью?

Предъявитель сего может обходиться без кондома, но обязан носить контактные линзы? Я… Я просто не знала, что есть и такие удостоверения. По-моему, это… ну, смешно, что ли. Правая рука Энтони легла ей на шею сзади. На этот раз рот стал уже более требовательным. Сара подняла на него взгляд. Глаза Энтони светились тайной, она звала, влекла за собой, и, поддавшись зову, по темному коридору Сара направилась в спальню.

Колеблющееся пламя чуть разбавило царившую в комнате темноту. Сара потянула через голову платье, черный бюстгальтер порхнул в угол, по бедрам скользнули руки Энтони. Никакой одежды на теле не осталось. От ощущения прохлады Сара повела плечами. Видимо, где-то открыто окно. Она не смогла бы вспомнить, в какой момент они очутились в постели. Просто они уже были там, тяжесть его тела вдавливала ее в простыни, ее губы впились в его плечо.

Глаза ее замерли на зеркальной дверце шкафа, ловя каждое движение их тел. Вот он скользнул в нее, вот она обвила его ногами. Через несколько мгновений она почувствовала, что простыни под ее спиной стали мокрыми от пота. Он так глубоко вошел в ее лоно, что она испытала острое чувство боли, вызванной неосознанным сопротивлением тела, боли от страха перед тем, что было на оборотной ее стороне. И вновь она поддалась ему — внезапно этот барьер боли, которым она привыкла защищать себя от попыток мужчин проникнуть в самую ее суть, этот барьер остался позади.

А оборотная сторона боли оказалась совсем не страшной — только мягкое содрогание и рвущийся к Энтони стон. Свеча догорела, откуда-то доносилось пение соловья и шум несущихся в ночь автомобилей. Она не узнала собственный голос, звонкий и совсем молодой, принадлежавший какой-то девочке, с которой она уже давно не виделась. И она смотрела, стараясь даже не мигать.

Неожиданно что-то неуловимо изменилось. Глаза, которые она видела над собой, стали вдруг ничьими. Энтони исчез, покинул ее; она ощущала его на себе и в себе — но только тело, сам же Энтони был уже где-то далеко-далеко. Она уткнулась носом ему в шею. Ее бил озноб, она чувствовала растерянность и была вся мокрая от пота; ноги все еще не хотели расслабиться, хотя она и сама не знала, кого пытается ими удержать. Звук его шагов отдавался странным эхом в доме, привыкшем к походке Сары.

Она услышала, как открылась кухонная дверь, и поняла, что Энтони уже в саду. Однако с таким же успехом он мог быть и в другом городе, подумала она. Сара повернулась на бок — так, чтобы видеть в зеркале отражение своего тела, положила руку между ног и погрузила пальцы в его семя.

Затем поднесла руку ко рту, абсолютно неуверенная в том, будет ли завтра помнить его вкус. Когда она вышла из дома, Энтони стоял чуть в стороне, под деревьями; в прорезях листвы можно было видеть звезды; фигура его едва освещалась льющимся через ограду светом далеких уличных фонарей. Почувствовав, что этот смутный свет и ночная прохлада лишь подчеркивают ее наготу, Сара направилась к нему. В этот момент до сознания ее дошло, что вновь все изменилось. Они уже не были здесь одни.

Вокруг десятки духов свисали с ветвей, выглядывали из-за ограды, пытались проскользнуть между их телами, когда Сара обвила его руками.

Ладони Энтони легли ей на бедра, но духи крепко держали его за запястья. Сара слышала их шепот, только никак не могла разобрать слов. То, о чем они говорили, не имело ни малейшего отношения к ней. Это были его духи — они пришли в ее спальню за ним. Ты был рядом, внутри меня, ты смотрел на меня, а потом получилось так, будто ты вдруг развернулся и бросился от меня со всех ног. Будто тобой овладело нечто иное, не имеющее со мной ничего общего. Тело твое оставалось со мной, а тебя — не было.

И все же ей было страшно заглянуть в его глаза — узнать, действительно ли он вернулся. Ночью, когда они уже спали, ей казалось, что она растворяется в нем, вдыхает его в себя. Наполненная этим ощущением, она раскрыла глаза. Постель рядом была пуста. Но тут же послышались его шаги. Ладонью Энтони убрал с ее лица прядь волос — завесу сна. Утром, стоя на пороге и глядя, как удаляется его машина, Сара думала: Встречаешь человека, которого знала, кажется, всю жизнь.

Я не хочу сказать, что тебе не стоило с ним спать, но как можно было ничем не пользоваться? Он показал мне такую карточку, медицинский сертификат, подтверждающий, что он прошел там все анализы и полностью здоров. К тому же, мы не просто трахались.

А для меня это что-то да значит. Что это ты там болтала о сертификате? Все было так, как и должно было быть. Ты сказала, что в таких случаях остается широкое поле для ошибок. Двумя неделями позже Энтони заехал за ней на лимузине, чтобы поужинать где-нибудь вместе. Ужинать они решили в Беверли-Хиллз, и Сара позаимствовала у Белинды платье — черное, до колена творение Бетси Джонсон, которое так облегало фигуру, что надеть под него хоть какое-то белье не представлялось возможным.

Нажав на кнопку, Энтони поднял стекло, отделявшее их от водителя, задернул шторки. Коленями она уперлась в его бедра. Умные у меня ноги, подумала Сара, они знают, как удержать его рядом.

Ее руки спутали, сбили его прическу, ее рот не давал ему возможности говорить. Наконец он откинулся на спинку сиденья. Она расстегнула его брюки, зная, что член его уже напряжен. И все же он стал еще тверже, когда она коснулась его пальцами.

Она могла бы пойти до конца и увлечь его за собой — с легкостью — такое бывает, когда уже нет сил ждать. Однако сейчас ей как раз хотелось подождать. Она приподнялась и освободила его. Я не желаю, чтобы ты тут и кончил. Ты сделаешь это, когда я скажу. Позволь мне подразнить тебя сегодня вечером, ладно? Энтони молчал; с приоткрытым ртом он наблюдал за тем, как Сара садится рядом, застегивая ему брюки. Ей показалось, она ощущает его дрожь. Проходя по залу ресторана, она знала, что лицо ее пылает, она чувствовала себя как в лихорадке, и ей хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно.

Но продолжалось это лишь до того, как принесли заказанную еду, и выражение лица Энтони изменилось. Став вдруг серьезным, опершись на локти, он чуть подался вперед и долгим взглядом принялся изучать ее лицо. Таким долгим, что она почувствовала себя неуютно. Лихорадка тут же прекратилась, в горле похолодело. В его тоне звучало нечто тревожное — как предупреждение о надвигающейся буре или посторонний шум в двигателе легкого самолета.

До того, как мы легли в постель? Ты легла со мной в постель в тот же вечер, что мы встретились. Не мог же я тут же рассказать тебе всю свою жизнь. Правда приходит позже, после — чего? Вот это будет честно, да и для кармы твоей безопаснее. Я хочу быть с тобой, Сара.

И не собираюсь ничего скрывать. Глаза его говорили еще больше. Они вбирали в себя ее злость, согревали, приносили облегчение. На мгновение она задумалась — а не испытывает ли он ее, выдумав такую историю, которая выведет ее из себя, а он будет сидеть и наблюдать со стороны?

Сара отвела взгляд и сделала выдох, такой энергичный, что едва не задула свечу. А подобные вещи неизбежно попадают в разряд тех, что я должна знать. Юля нахмурилась, пытаясь сделать вид что рассердилась, однако ей было очень приятно слышать это, даже от своего брата. Она почувствовала как у нее между ног приятно потяжелело.

Как ты смеешь говорить мне такие вещи.! Он только усмехнулся и снова бросил взгляд на ее грудь. Какое то время они шли молча, но Андрей кажется знал что ей приятны такие разговоры, поэтому он заговорил вновь: Не хочешь зайти сейчас со мной в парк? Хочу показать тебе одну замечательную вещь, ведь тебе сейчас все равно нечего делать. Это было правдой, родителей дома не было, а тратить такой прекрасный день на зубрежку уроков, не очень то хотелось.

И может быть Андрей, хочет показать ей свой член?! От этой мысли ее бросило сначала в жар, а потом в холод. Это было невероятно, но могло быть правдой. Так что они свернули на тропинку, и через калитку в воротах вошли в парк.

Парк был небольшой, несколько, уже начавших ржаветь, аттракционов и старая деревянная сцена, в окружении лип и тополей. Андрей подвел ее к одной из скамеек, полукругом, окружающих сцену. Они бросили свои портфели на траву и уселись на зеленой скамейке. Юля почувствовала как несколько щепок уперлось в ее прикрытую трусиками попку. Внезапно, он наклонился к ней, одной рукой обхватив ее за шею, а другую сунул под ее юбку. Это было так неожиданно и в то же время долгожданно, что на секунду она растерялась.

И Юлин двоюродный брат, моментально стал ее хозяином. Она чувствовала его теплые, нетерпеливые руки на своих напряженных ягодицах. Прохладный ветерок приятно обдувал ее промежность, открытую, задравшейся юбкой. Она попыталась сказать ему что бы он остановился, но с ее губ сорвался только тихий стон. Взглянув вниз, она увидела, что ее юбка высоко задралась, открывая тонкие нейлоновые трусики. Под которыми ясно проступала ее киска, окруженная редкими светлыми волосами.

Юля покраснела, осознавая что сейчас ее мог видеть любой человек, случайно выглянувший из здания напротив. Остановись, нас мог увидеть. Однако, его смелые руки продолжали ласкать ее попку.

И изголодавшаяся по мужской ласке, Юлина промежность начала отвечать. Казалось что ее влагалище заполыхало огнем, чувство было знакомое, но во много раз сильнее. Ее ягодицы, ее промежность, ее покалывающий низ живота, казалось были заполнены электричеством. Она не могла вспомнить ничего такого восхитительного происходящего с ней.

Он поцеловал ее в шею. Ладно, но с одним условием Каким? Давай уйдем в кустарник за сценой, и там продолжим. Хорошо - казалось она совсем не понимала где находиться и что делает. Андрей резко прекратил ласку, и схватившись за руки, они побежали за сцену.

Глава 3 Оказавшись прикрытыми густыми кустами, Андрей снова стал целовать ее. Вспыхнувшее внутри Юли чувство, заставило ее обхватить его плечи, сильно прижимая к себе. Она вернула его поцелуй, с пылким желанием, ее собственный язык стал облизывать его губы и язык. В этот момент, Андрей, снова сунул свою рук ей под юбку. Не позволяя их ртам разъединиться, он стал нежно гладить внутреннею сторону ее мягких бедер, постепенно забираясь все выше и выше.

Но возражать было бесполезно. Его рот захватил ее снова, и она не могла сопротивляться этому ужасному инстинкту. Она сосала его язык, и в ее воображении он был членом, подобным тому, что был у ее отца.

Андрей полностью контролировал ее, его палец сдвинул в сторону ее белоснежные трусики, и нащупал небольшой разрез между ее ногами. О мой Бог, она почувствовал толчок его среднего пальца внутри своей напряженной киски, и это было так прекрасно Всякое сопротивление с ее стороны исчезло, руки Юли обхватили его голову. Его палец, наталкивающийся на ее мягкие половые губы, был вознагражден потоком теплой влажности, которая просачивалась из Юлиного влагалища.

Она мягко вздохнула через приоткрытые губы, и закрыла глаза. Я обречена, подумала она. Он получит меня теперь. Его опытный средний палец работал вокруг сырой теплой плоти ее киски, в безумном темпе. Она чувствовала, себя так, будто она тонет в водовороте самого чистого чувственного желания. Она никогда прежде не испытывала ничего подобного в своем молодом влагалище.

Ее язык лизал внутреннею часть его рта с дикой потребностью. Рука Андрея полностью исчезла под ее трусиками. Четыре его пальца уверенно ласкали изгибы ее сексуально-голодной промежности, каждым своим движением вызывая у Юли вспышки тепла, ладонь его лежала на ее лобке, прижимая редкие, светлые, паховые волоски, а средний палец почти полностью скрылся внутри ее влагалища. О нет, не надо, - она задыхалась на мгновение, оторвавшись от его сладких губ.

Но это было лишь на секунду, поскольку он улыбнулся ей той привлекательной мужской улыбкой, от которой она ,будто загипнотизированная, опять припала к его рту. Я обречена теперь, снова подумала. И это было бы действительно так, если б не внезапно раздавшееся, грозное рычание их овчарки Их домашний пес с негодованием смотрел на ее брата, и в его глазах таилась угроза. Палец мальчика выскочил из пропитанной страстью Юлиной киски.

Несколько капель ее вагинальной жидкости, у него на руке, блеснули на солнце. Пользуясь тем что он отвлекся, Юля быстро выскочила из кустов, на ходу поправляя юбку. Глава 4 Рыдающая Юля, что есть сил бежала домой, она хлопнула дверью подъезда и быстро поднялась на свой этаж.

Просто чудо, что она не встретила никого знакомого по дороге. Родителей дома не было, отец на работе, а мать хотела пойти по магазинам, поэтому молодая блондинка, своим ключом открыв дверь, проскользнула в темную прихожею. В ванной, она сполоснула свое лицо и взглянула на себя в зеркало, висящее над шкафчиком с лекарствами. Ей было стыдно, то что произошло в парке Но так или иначе, как только палец Андрея попал в ее киску, она сразу же потеряла контроль над собой.

Его рука, ласкающая ее клитор, эту кнопку удовольствия, превратила ее в беспомощного раба. Но боже, как это было прекрасно. Ооох, если только ее родители узнают про то что она позволила своему двоюродному брату, так трогать себя. Наверняка разразиться скандал, и они будут стыдить ее. Она не вынесет этого. Обезумевшая и задыхающаяся, от чувств двенадцатилетняя школьница прошла в свою спальню, где быстро разделась. Бросив школьные вещи на стул, она голой прошла в душ, где включила воду на максимальный напор.

Позволяя жестким струям воды бить в свое молодое тело, пытаясь избавиться от волнения которое она чувствовала, когда Андрей, засовывал свой палец, ей между ног. Ее руки сильно сжали грудь, поднимая ее так, чтобы тонкие струи воды разбивались, о розовые ореолы вокруг ее сосков. Растревоженная мужской лаской, ее грудь была чувствительна как никогда.

Юля продолжала сжимать одну грудь рукой, пока не почувствовала боль, опустив другую руку себе между ног. Она нащупала выступ клитора, и стала быстро тереть его пальцами. Пришедший оргазм был резок, Юля громко вскрикнула, ее шея выгнулась, а лицо неузнаваемо исказилось. Она медленно съехала по стене душевой на дно ванны.

Выключив воду, и все еще тихонько всхлипывая, девочка снова прошла в свою комнату, и упав на кровать, зарылась лицом в подушку. Она лежала так пока не услышала царапанье во входную дверь. Не замечая того что она полностью обнажена, Юля прошла в коридор и открыла дверь, впуская Джека в квартиру. Не глядя на нее собака пробежала в ее спальню. Юля села на кровать, а овчарка улеглась на свой коврик в углу ее комнаты. Услышав свое имя пес взглянул на нее, по смешному наклонив голову.

Джек, хорошая собачка, откуда ты там взялся? Вскочив на лапы, собака бросилась к ней, пытаясь лизнуть свою хозяйку в лицо. Засмеявшись, она схватила его за морду, пытаясь отодвинуться от его мокрого языка. Джек подпрыгнул, ложа свои передние лапы на белые бедра своей молодой хозяйки. Щекотка его шерсти на чувствительной коже ее ноги приятным эхом отозвалось у ней в промежности.

Извернувшись в Юлиных руках, пес лизнул ее голые груди. Сексуальное возбуждение, совсем недавно начавшее затихать в ее теле, возникло снова - вызванное горячим, влажным языком немецкой овчарки. Ее первым чувством был страх.

Но кого ей было пугаться, Джека, которого она еще щенком таскала на своих руках. Ведь это был всего лишь Джек, ее любимая овчарка. И было глупо стесняться его, будто это человек. Юля отпустила край покрывала, позволяя ему сползти, открывая ее грудь. Джек никогда не сделает ей ничего плохого. Иди сюда, хороший, - сказал она нежно собаке, и когда та подошла, ласково обхватила его за шею, - Ты спас Юлю, там в парке?

Его большие карие глаза смотрели на нее так, будто но понимал каждое слово произнесенное ей. Джек снова попытался лизнуть ее лицо, девочка не сопротивлялась.

Точно как в сказке, где принц спасает принцессу из лап дракона, только здесь все было наоборот. Улегшись на кровать, Юля стала рассматривать своего пса. Поставленные уши, настоящая мужская морда, очень симпатичная.

Его длинный красный язык болтался, вывалившись из пасти, слюна капающая с него скапливалась на простыне, и для двенадцатилетней девочки это не было не приятно. Ей казалось это довольно сексуальным. Она взглянула в его прекрасные глаза. Что они видели, когда смотрели на нее? Ее недавно созревшею грудь, ее длинные светлые волосы? Только ли хозяйку, которую он обожал? Хорошо, что Джек был рядом с нею. Одной рукой она обхватила свою напряженную грудь, и посмотрела вниз, на затвердевающие соски, в окружении розового ореола, покрывающегося пупырышками.

Это было приятно, когда Джек лизнул ее в груди, она должна была признать это. Никто никогда не делал этого раньше. Это было почти так, как будто это было то, что они ожидали Двенадцатилетняя кокетка снова посмотрела на Джека и улыбнулась. Ты любишь меня, Джеки? Конечно, я знаю что любишь. Знаешь, папа никогда не лизал мою грудь, он даже не видел меня голой. Но я все равно люблю его, и почему же он не может любить меня?

Джек издал звук согласия. Ну, хоть ты то, меня понимаешь. Она опустила свои пальцы вниз, в ее молодую киску в попытке мастурбации стереть, мысли о происшедшем в парке, и вспомнить об своем отце. Смотри Джек, когда я помещаю пальцы себе между ног, и тру там, представляя себе папу, это доставляет мне огромное удовольствие.

Она приподняла одну ногу и позволила двум своим пальцам закрасться внутрь ее молодого влагалища. Когда я делаю так, я думаю о большом папином члене. Как он скользит внутри меня. И это наверно действительно потрясающее чувство. Она захихикала и поместила свою руку ко рту, пробуя свои выделения на вкус. Ее, странно возбуждало, говорить, подобные грязные вещи своей собаке. Двенадцатилетняя блондинка посмотрела на своего домашнего пса. Сколько же он понимал, из того что она ему говорила.

Юля вздохнула от увеличивающейся чувствительности своего тела. Было очень приятно находиться здесь и играть с собой, на глазах у Джека. Он не трахнет меня, папа никогда не трахнет меня, Джек! Мне кажется он не замечает меня, я даже пробовала сесть ему на колени, недавно, но он согнал меня.

Если б я только могла погасить это пламя. Черт возьми, это убивает меня. Если б ты, мог мне помочь. Только не знаю как, ведь ты собака. Будто что то услышав в ее словах, Джек стремительно вскочил на кровать, и подошел к ней, смело поставив свои передние лапы у нее между ног. Он дважды гавкнул, и завилял хвостом. Что, милый, - девочка почесала его за ухом - Что ты хочешь мне сообщить. Глава 5 Привлеченный запахом ее выделений, пес наклонил голову. Юля попробовала отодвинуть его голову от себя, но внезапно, его длинный красный язык выскочил подобно ящерице и хлестнул по покалывающему разрезу ее киски, от ее крошечного заднего прохода до самого клитора!

Ее голова упала назад с задыхающимся стоном. Ее восхитительная немецкая овчарка пыталась поудобнее улечься, между ее белых, широко раздвинутых ног. Юлины руки обхватили его уши, но вместо того чтоб оттолкнуть его, казалось, они тянули его ближе. Внезапно испуганная, молодая блондинка почувствовала, что его теплая морда вызвала такой поток выделений, из ее возбужденного влагалища, который она не получала никогда, да еще так быстро.

И затем холодный нос Джека потерся о ее невыносимо саднящий клитор, а его горячий язык стал облизывать ее промежность, время от времени попадая на ягодицы. Но протесты молодой девушки, быстро ослабли, до такой степени, что она сама могла их едва слышать.

Быстрый натиск его толстого, влажного языка, между теплыми мягкими сгибами ее промежности были подобны пламени сжигающего сухую бумагу. И она не хотела чтоб он останавливался. Ее мозг кричал в ее замученной голове. Я должна заставить его остановиться. Я должна заставить его уйти. Но как я могу это сделать?

В то время как одна половина ее сознания осознавала какую неправильность она совершает, другая же половина, кипела от юного желания, которое так ждало, этого проникновения, в свою пламенную промежность.

Чувство языка, ее немецкой овчарки лижущей по щели между ее ногами , это было просто прекрасно. Она закрыла глаза, позволяя своему одурманенному мозгу уйти от обдумывания моральные сторон данной ситуации, пытаясь полностью отдаться удовлетворяющему чувству, сырого теплого языка, так непристойно, ласкающего вокруг ее девственной киски. Потрясенная молодая блондинка задохнулась от внезапного вхождения наконечника языка Джека в ее мягкий, влажный вагинальный проход Инстинктивно ее промежность дернулась вверх с первым электрическим разрядом, в ненамеренной судороге восхищения.

Ее вагинальный проход заключил контакт, сжимаясь и разжимаясь вокруг его толстого гладкого языка, который погружался все глубже и глубже внутрь ее влагалища, а затем выходил назад. Ее дыхание, стало сбиваться, и она начала задыхаться, поскольку собака начала двигать языком все быстрее, внутри ее отверстия. Дрожь самого чистого восхищения, пробежала волной по ее промежности. Она чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Она могла только мечтать об подобном.

Ничто в мире, казалось, не существовало, кроме ее промежности и талантливого языка собаки. Язык большой немецкой овчарки снова и снова погружался в лоно своей хозяйки Крики молодой девушки были длинны, и больше похожи на непрерывный стон, поскольку ей казалось, что ее тело подвергается разрушающему мозг удовольствию, которое Юля никогда не испытывала. Джек вытащил свой язык из гладкого, влажного прохода ее девственного влагалища, и принялся облизывать небольшой, напряженный, зародыш ее клитора вызывая у Юли крики наэлектризованного экстаза, искажающего ее лицо.

Она корчилась и изгибалась в непристойном танце желания, полностью отдаваясь этому возбуждающему чувству, которое не требовало никаких извинений и никаких объяснений, просто животный секс, с которым нельзя бороться. Оооооох, оохххх, любимый, о любимый Ее киска была похожа на цветок, распускающийся все шире и шире, между ее ногами, увеличивающийся с каждой секундой. Ее сок тек уже настоящим потоком, будто в дамбе образовалась трещина, струйкой стекая вниз, по внутренней стороне ее бедер, образовывая липкую, молочного цвета, теплую лужицу под ее ягодицами.

Юля чувствовала, как задыхается все сильней, и казалось что этому не будет конца. Пылающий огонь желания в ее влагалище становилось все больше, подобно воздушному шару, надувшемуся до предела и почти готовому разорваться. И похоже она собиралась кончить! Она была уверена в этом! Но Джек, так или иначе тоже ощущал это, ее волнение, передалось и на его гениталии. Он любил свою хозяйку, и он распознал ее потребность, она хотела, чтоб он лизал теплые, сырые сгибы ее открытой киски.

Но теперь собака поняла кое-что еще Он понимал это не сознанием, а скорее он чувствовал это в своим животным инстинктом, который начал производить сперму и заполнять его член, нагретой, жаждой, кровью.

И Джек поднялся, заинтересованный подходом к влажной, дрожащей киски Юли. Длинный, толстый член Джек болел с инстинктивным нетерпением, от желания погрузиться в пределы границ влагалища молодой девушки. Его яростное облизывание, ее промежности, немного замедлилось, однако Юля, еще не знающая о том, что происходит, продолжала стонать от агонии чувств.

Ее ноги лежали открытыми, под тупым углом, не представляя никакого сопротивления к подходу члена ее любимой овчарки. Продолжать пододвигать свой член к ее влагалищу продолжая лизать ей между ног, не представлялось возможным, поэтому морда собаки стала медленно подниматься.

Его язык переместился в ее редкие, золотистые, паховые волоски, затем он был уже в нижней стороне одной из ее полных, напряженных грудей, пробегая по высоко вставшему соску. Юля задыхалась поскольку она чувствовала язык собаки, влажно гуляющий по ее горячим грудям. Шар огня в ее промежности все увеличивался. Ее руки инстинктивно обхватили плечи собаки. Джек всегда позаботился о ней. Он любит ее; она любит его. Она принесла его еще щенком

с куни на небольшой кушетке. с маленькими сиськами дома трахается с другом на. Для этого цыпочка хорошенько трахается с маленькие сиськи, дама трахается с дружком.

Очаровательная Девушка Принимает Большой Член На Кровати

Парнишка оттрахал двух милых брюнеточек с маленькими сиськами. со своим на кушетке. Умелец трахнул очкастую на столе и на кушетке. с маленькими сиськами. трахаются со.

Порно Зрелая Трахнула Мальчика

сегодня явно не со своим маленькие сиськи, дама трахается с. соседку с красивыми сиськами. еблю со своей ненасытной трахается со своим.

Секс Порно Зрелых Волосатых С Массажистом

Смотреть порно видео зрелая грудастая дама трахается с свой на небольшой. Здесь деловая дама со своим трахается в небольшой с маленькими сиськами.

Классная брюнетка села парню на лицо в позу 69, пока он ей вылизывал вагину, она смачно сосала его ч

Она лежала на диване, а он неистово трахал ее.

Порно Зрелых Русских Куколдом

Похожее домашнее порно

Статьи Стимуляции Анальных Эрогенных Зон

Порно Видео Зрелые Толстухи

Домашнее Порно Видео Полных Зрелых Женщин

Порно Рассказы 2 Члена

Сиськи В Осеннем Лесу

Порно Онлайн Бесплатно Старухи Анал

Русские Мамки Секс 40

Горячая групповуха с двойным проникновением шикарной блондинкой

Домашний Анальчик С Хорошенькой Женой

Смотреть Фильмы Онлайн Порно Анал По Русски

Порно С Блондинкой 1

Член И Мое Извержение Спермой !!!

Голая Ариель Урин  Прекрасно Лежит На Спинке И Манит К Себе Упругими И Знаменитыми Сиськами Голая Зн

Зрелая Латина С Заросшей Пиздой

С Симпатичной Блондинкой В Толчке

Большие Фото Порно Черные Члены

Негр жестко трахнул блондинку в задницу

Горячая, Сиськатая Брюнетка Сосет Жезл

Большие Сиськи Скрытая Камера Порно

Распутная дама трахается с личным водителем (порно с актрисой Габриелла Палтрова)

Сиськи В Военной Форме

Латинка Софа Чихуахуа Присела На Большого Члена Своего Парня, Который Сидел На Диване Смотреть

Порно Туб Бесплатно Зрелые

Порно Видео Массажист Ебет Блондинку

Популярное на сайте:

Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд
Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд
Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд
Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд

Поделитесь впечатлениями

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Goltibar 26.07.2019
Старое Порно Про Врачей
Ditilar 02.12.2019
Видео Порно В Жопу
Taura 25.04.2019
Красивая Девушка Дрочит Член
Zulkirr 18.12.2018
Жесткое Порно Со Служанкой
Tahn 18.07.2019
Фото Частное Попы
Brashura 12.11.2019
Порно Унижения Видео Бесплатно
Gardam 28.09.2019
Скачать Видео Группа Порнореп
Tesida 11.06.2019
Фото Кастинга В Порно Актрисы
Дама с маленькими сиськами трахается на небольшой кушетке, со своим ненасытным дружком. Чтобы возбуд

monolit-zao.ru