monolit-zao.ru
Категории
» » Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть

Найди партнёра для секса в своем городе!

Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть

Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть
Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть
Лучшее
От: Zulkis
Категория: Зрелые
Добавлено: 16.03.2019
Просмотров: 9358
Поделиться:
Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть

Блондинка Страстно Ласкает Хуй

Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть

Micki Mavsalli – Миски Мавсали – Великолепная Порно Звезда Европы С Обнаженными Сиськами Порно Звезд

Бесплатное Порно Большие Висячие Сиськи

Женщины Которые Практикуют Анальный Секс

Ему нечего было ей сказать, он страшился расспросов. Быть может, она поймет, что всякие вопросы бессмысленны. Она отвернулась и принялась, будто что-то ее заставляло, перебирать бумажки, пуговицы, булавки и другие личные мелочи на столике у постели Пола. Ни она, ни Пол не жалели, что старик не приехал: Оно и к лучшему. Она подошла к платяному шкафу и открыла его, не спросившись у Пола; порылась в платьях Розы, провела рукой по верхней полке, одну за другой достала Розины сумочки и грудой свалила на постель.

Каждую она переворачивала и встряхивала, но обнаружила только старую губную помаду. Пожалуй, их обоюдной симпатии надолго не хватит, подумалось ему. Быть того не может, чтоб моя Роза ничего не оставила родной матери. Она разразилась долгими захлебывающимися рыданиями. Пол собрал сумочки, положил на полку, закрыл шкаф. На шкафу стоял чемодан, где Роза хранила всякие памятные мелочи; Пол уперся в него взглядом.

Не имеет смысла показывать их ей, они все равно ничего не объясняют. Он поднял большой парусиновый саквояж, с которым она приехала, и почувствовал — тяжеловато для короткой поездки. Ему не хотелось, чтобы она задерживалась в гостинице: Пол повел ее к лестнице. Матушка заметила, как износилась дорожка и как вылезает из-под прутьев на каждой ступеньке; не ускользнуло от ее внимания и то, что круглый плафон медной лампы у конторки дал трещину, а прозрачные каемки на матовых стеклах в парадной двери с год как не протирались.

На лестнице они разминулись с чернокожей парой — алжирцем-саксофонистом и его женой; на обоих были чуть слишком просторные пальто, оба обнажили в улыбке белые ровные зубы. Пол им кивнул, но Матушка остановилась и проводила их взглядом. Когда она была тут хозяйкой, чернокожих в гостиницу не пускали.

Она удивленно воззрилась на Пола. Он ответил ей спокойным невыразительным взглядом. Он не собирался выслушивать от нее жалобы, повернулся, прежде чем она успела открыть рот, и пошел наверх. Все двери, похоже, давно требовалось покрасить, и оттого они выглядели еще более безликими. Из-за одной доносилось гудение пылесоса. Пол распахнул соседнюю, и они вошли. На крохотном столике стоял кувшин молочного стекла, но цветов в нем не было. Пол опустил саквояж на середину постели, она осела, устало вздохнув пружинным матрасом.

Он этого ждал, и все же вопрос застал его врасплох. Ответить значило почти то же, что поддаться приступу тошноты. Пол решил один раз все ей рассказать, чтобы впредь не возвращаться к этой теме ни при каких обстоятельствах. Последний постоялец вернулся около часа. Я запер дверь и…. Он закрыл глаза и снова увидел эту картину: Он не смог пройти дальше кровати — не потому, что зрелище оказалось ему не по силам, а из-за страха: Она бы могла его подготовить, движением ли, словом или как-то иначе смягчить удар или подсказать объяснение.

Могла бы устроить так, чтобы горничная или портье Раймон первыми наткнулись на этот ужас. Хотела ли она уязвить его еще глубже, или ей было уже все равно? В любом случае это было чудовищно. Пол вышел в коридор, не дожидаясь, пока она заведется снова. Прямо напротив находилась та самая комната, ему показалось, что в ванне льется вода. Он прижался ухом к шершавой деревянной двери. Матушка начала распаковывать саквояж; до нее не дошло, что его нет рядом. Уж не оставила ли горничная кран открытым, подумал Пол.

Вполне могла — назло или из опасения, как бы кровь не задержалась в стоке. Горничная была очень суеверной. Интересно, все ли она еще в комнате? Он вернулся в комнату Матушки. Та аккуратно раскладывала на постели свои вещи — туалетные принадлежности, фланелевую ночную рубашку, черное платье для похорон.

Последнее она наградила одобрительным взглядом. От удивления она раскрыла рот. Посмертное вскрытие — это же всегда связано с преступлением и позором, такого нельзя допустить. Больше Пол был не в состоянии выдержать.

Он повернулся, пересек коридор, подошел к той самой комнате, потрогал ручку и резким движением распахнул дверь. В комнате никого не было, все прибрано, как до случившегося. Из крана в ванну хлестала вода, он подошел и завернул кран. Поглядел на чистую эмаль. Может быть, следовало привести сюда Матушку и показать, где наложила на себя руки ее дочь. Может быть, тогда бы она успокоилась.

Пол крутанул кран до упора, но вовремя спохватился, что может сорвать резьбу. Такая безликая комната; вероятно, поэтому Роза ее и выбрала. В комнате напротив Матушка начала развязывать пачки открыток и конвертов — все с траурной каймой, предназначенные исключительно для извещения о смерти. Матушка сохранила их от похорон родственников, она гордилась своей предусмотрительностью и опытом в таких вопросах. Уж она-то проводит дочь в последний путь как положено: Ее немного беспокоил Пол.

Она всегда побаивалась его, но одновременно признавала, что он настоящий мужик, не то что ее благоверный. В свое время ей казалось, что если кто-то способен совладать с Розой, так только мужчина его типа, поэтому она и благословила дочь на брак с этим перекатиполем, как назвал его ее муж. Пол остановился в дверях и поглядел на набор открыток и конвертов. Матушка взяла открытку и стала ее любовно рассматривать. Теперь я все знаю про похороны.

И комнату я украшу, везде расставлю цветочки. Все-то вы предусмотрели, об одном забыли. Никаких священников не будет. Его слова эхом отдались в коридоре. Двери комнат приоткрылись — постояльцы начали прислушиваться к их разговору. Розино самоубийство наложило отпечаток на всю атмосферу в гостинице, многие постояльцы ходили на цыпочках то ли из страха перед смертью, то ли опасаясь причинить неудобство.

Это было глупо, но все равно его переполняли боль и горечь. В какой-то миг он был готов задушить тещу собственными руками, но вместо этого повернулся к двери и обрушил на нее сначала удар одного кулака, потом другого, словно хотел вогнать ее в стену. Что же это с ней сделали? Почему она наложила на себя руки?

Полу и самому хотелось заплакать, что-нибудь сделать, чтобы умерить боль. Но этого ему не было дано. Взяв себя в руки, он повернулся и поспешно вышел. Большинство постояльцев быстро захлопнули двери, постаравшись скрыть, что подслушивали, но несколько дверей остались чуть приоткрытыми. Затаившиеся в номерах постояльцы представлялись ему жалкими червями, Полу хотелось бросить им вызов, но он понимал, что вызов принят не будет: Их жизни были так же бесцельны, как и его, и столь же презренны.

С напускным спокойствием он двинулся по коридору; проходя мимо приоткрытых дверей, он хватался за ручки и с треском захлопывал двери. Зимой в Париже выдаются дни, когда легкий ветерок, кажется, доносится с самого Средиземного моря, на фоне прозрачно-голубого неба платаны выглядят не такими уж голыми, а слабое солнце ухитряется выжать из холодной земли запахи жизни.

Для весны, даже для обманной, еще слишком рано, но в воздухе уже ощутимо ее дыхание. Над головой — знаменитая парижская голубизна, в которую вписываются красные и желтые тенты кафе, плотный серый камень, серовато-коричневая ширь Сены. Пол не выспался — большую часть ночи он просидел в кресле, однако его взбодрил непривычно свежий воздух. Прежде чем провалиться в глубокий сон, Жанна решила больше с ним не встречаться, но ясное утро поколебало эту решимость, а первая чашечка кофе вообще свела ее на нет.

Они явились в квартиру на улице Жюля Верна почти одновременно. Скинув одежду в маленькой комнате, они упали на матрас в тесном объятии. Обещанное накануне было исполнено. Ожидание еще больше распалило их. Она стискивала его руками и ногами, словно искала защиты от накаленной страсти.

Затем они долго лежали рядом, не касаясь друг друга, прислушиваясь, не проникнет ли какой-нибудь звук сквозь залитые золотисто-красным утренним солнцем стены. Но все было тихо. Квартира обволакивала их, как материнская утроба. Волосы Жанны разметались по тиковому матрасу, как вырвавшиеся на волю солнечные лучи, щедро и беспорядочно. Ее груди и в расслабленном состоянии оставались твердыми; полные, как у зрелой чувственной женщины, они в то же время были по-юношески упруги.

Большие соски были темными, а кожа такой чистой, что, казалось, сияла сама по себе. Узкие мальчишеские бедра сообщали ее щедрой чувственной женственности дополнительную пикантность. По сравнению с ее фигуркой тело Пола казалось просто огромным и бесформенным. Он развалился рядом с нею, как снисходительный бог. Руки и грудь у него все еще были могучие, поросшие волосками, не тронутыми сединой, но мускулы уже начали утрачивать форму.

Тело Пола не соответствовало строгим линиям лица с его орлиными чертами и потаенной неистовой жизненной силой. Он как бы застыл посреди резкого перехода от юности к старости. Пол воспринимал тело Жанны лишь с чисто внешней стороны, поскольку для него ее образ сводился преимущественно к этому самому телу, которое стало объектом его случайной страсти, ублажало его тщеславие и сексуальную проницательность и на короткое время позволяло забыть отчаяние. На ее чувственность он обратил бы внимание лишь в том случае, если б та никак не проявляла себя.

Жанна тоже воспринимала его тело как нечто само собой разумеющееся, но совершенно по-другому. В первый раз он овладел ею, использовав свойственную ему как мужчине неодолимую силу, поэтому в ее глазах и чувственном восприятии он оставался воплощением этой силы. На самом деле она не видела его тела, хотя ощущала его как нечто огромное. Любовь, что она начала к нему испытывать, опиралась на эту силу и укреплялась его требованием, чтобы они скрывали их связь, то есть держали в тайне.

Она вышла из комнаты, не взглянув на него, и направилась в ванную. Из зеркала на нее уставилась растрепанная девушка с высокими плоскими скулами, вечно надутыми губками и грудями, которые она подчас ощущала едва ли не как обузу.

Лицо ее выражало ограниченность и мудрость — парадоксальное сочетание. Внезапно Жанну пробрал озноб. Хотя через стекла над ванной в помещение струился свет, бирюзовый с белым кафель напомнил ей о том, что стоит зима. Она почувствовала себя незащищенной, тепло куда-то улетучилось.

Жанна захлопнула дверь, словно от чего-то себя ограждая. Пол собрал одежду в охапку и босиком прошлепал по коридору в ванную. Мыться и одеваться на глазах друг у друга — такая мысль показалась ему заманчивой, раз уж он твердо решил не считаться с приличиями. Закрытая дверь заставила его остановиться. Странно, что при занятиях любовью она забывала обо всякой стыдливости, но снова вспоминала о ней, как только кончался секс и начинался обычный быт.

Пол вошел, церемонно одной рукой прижимая одежду к груди. Он повесил ее на край ванны, шагнул, голый, к раковине и встал рядом с Жанной. Та разложила перед собой косметику — тени, губную помаду, флакончик матового стекла с очищающим кремом — и начала краситься, вытягивая губы, косясь на веки, начисто забыв о присутствии Пола.

Пол, опершись руками о бортик раковины, несколько раз хохотнул — до сих пор она от него этого не слышала. Держать равновесие и подмываться — все разом — тут нужна сноровка. Если упадешь, можно ногу сломать. Жанна рассвирепела — не потому, что его забавляла такая картина, а потому, что он не скрывал этого.

Есть вещи, о которых не говорят. Она покраснела и сердито повернулась к зеркалу. Ее сдержанность и оговорки казались ему мелочными. В конце концов, они всего лишь два тела, которые столкнулись в хаосе современного мира, где всякое деяние ничуть не более жестоко и неприлично, чем любое другое.

Один лишь осязаемый жар ее плоти представлялся ему чем-то подлинным. Но пока что он еще немного ее приласкает. С чего ты взял, что можешь помыкать мной? В ее голосе звучала злость, к которой примешивался страх, но Пол не обратил на это внимания.

Он пустил воду и, оседлав раковину, стал намыливать руки, затем член. Ты путаешь святое с низменным. Полу было что одно, что другое, и он решил довести это до сведения Жанны. Но пока что он промолчал.

Жанна продолжала накладывать косметику. Пол вытерся; он чувствовал, что ему нехорошо. От всего происходящего отдавало семейной жизнью: Пол решил положить этому конец. И вот он ее ждет, переживает, весь на взводе, и вдруг ему приходит в голову, что у него грязные ноги.

Он несется в ванную вымыть ноги, но воду отключили. Он в отчаянии, не знает, как быть. Он засовывает ногу в унитаз и спускает воду. Парень в восторге — сработало. Но нога у него застревает в стоке. Он пробует ее вытащить — не тут-то было. Он пытается вытянуть ногу так и эдак — ни в какую. Приходит девушка и видит: Она идет за слесарем-водопроводчиком. Слесарь вникает в дело, но не хочет брать на себя ответственность. Являются санитары с носилками. Они со слесарем решают снять унитаз.

Парня укладывают на носилки, а унитаз у него на ноге как огромный башмак. Тот, кто спускался первым, оступается на ступеньках, падает, унитаз валится ему на голову и убивает на месте. Пол резко встал и вышел из ванной, оставив ее одну. Они могли хотя бы вместе потешиться этой историей, исполненной черного юмора, но Пол не захотел.

Теперь он был полностью одет и принялся расхаживать по круглой гостиной, изучая придирчивым взглядом мебель. Он оттащил стол и стулья в столовую и приволок из маленькой комнаты двуспальный матрас. Храм, до тех пор укрывавший их от внешнего мира, стал смахивать на арену.

Он приподнял штору на одном из окон, чтобы впустить больше света. Из ванной появилась Жанна, безупречно накрашенная, собравшаяся уходить. Ее расчесанные волосы отливали блеском, она собрала их в узел и закрепила шпильками на затылке, открыв шею. Они посмотрели друг на друга. Жанна улыбнулась, помешкала, махнула рукой и направилась к двери.

Но Пол не был готов отпустить ее, и каким-то образом она это знала: Она вернулась в гостиную. Пол стоял, освещенный солнцем, откинув голову, и смотрел на нее все тем же невозмутимо отрешенным взглядом.

Она посмотрела ему в глаза. Противники примеривались друг к другу. Пол ничего не сказал, но стал не спеша расстегивать рубашку. Жанна отбросила сумочку и пальто и, следуя его примеру, сняла блузку и брюки. Наконец она встала перед ним голая, гордая в своей наготе.

Они сели на матрас лицом к лицу и переплелись ногами. Он обеими ладонями провел по ее лицу, словно только что открыл его для себя, по шее, плечам и грудям — и остановился, дивясь, какие они полные. Они увидели, что голые, им стало стыдно. А мы увидели, что одеты, и пришли сюда, чтобы быть нагими. Жанна взяла его член и ввела во влагалище. Пол провел пальцами по ее бедрам, погладил теплый холмик волос. Пол первым добился оргазма и выскользнул из ее тела. Но Жанна была на седьмом небе.

Ей хотелось назвать его каким-нибудь именем, но каким? Не нужно мне имени. Уж лучше я буду ворчать да хрюкать. Хочешь знать, как меня зовут? Он встал на четвереньки, вытянул губы рыльцем, задрал голову и громко заворчал. Затем принялся хрюкать, издавая горлом утробные примитивные звуки, от которых оба пришли в возбуждение. Жанна обняла Пола за шею и просунула стопу между его ног. Он опять хрюкнул, она отозвалась новой трелью. Круглая комната огласилась резкими брачными зовами звериного царства.

Когда Жанна приехала, съемочная группа Тома ждала ее в саду виллы в пригороде Шатильон-су-Баньё. Сейчас ее волосы не были собраны в узел, а рассыпались по плечам беспорядочными локонами. У нее был такой свежий вид, словно она только что восстала от сна. После встречи с Полом она была сама жизнь; по сравнению с ней другие участники группы казались застывшими как статуи.

Жанна задержалась у ворот посмотреть, что делает звукооператор. Шествующие вперевалку гуси сами по себе никого не интересовали: На лице Тома Жанна прочла разочарование. Он стоял в стороне, руки в карманах, и пытался ей улыбнуться. Разве так не красиво? Попробуй скажи, что я тебе такая не нравлюсь. Я уже вижу, как строить кадр…. Подняв руки к глазам, Том изобразил пальцами рамку видоискателя. Группа приготовилась к съемке. Жанна оглядела обнесенный каменной стеной сад и саму стену. Когда она была девочкой, виллу с трех сторон окружали зеленые луга; и это ее воспоминание, как все другие, осталось неоскверненным.

На протяжении многих лет она с горечью наблюдала, как эти поля исчезали под натиском жилых бетонных коробок и барачных поселков, которые строили изгнанные из больших городов обнищавшие иммигранты.

Ты приближаешься, камера дает тебя крупным планом. Да, еще будет музыка. Да иначе и быть не могло! Такой я тебя и сниму — необузданной, порывистой, восхитительной. Жанна подвела их к могилке у куста боярышника. На вставленной в надгробный камень фотографии послушно сидела немецкая овчарка. Из дома, скрестив руки на полном бюсте, вышла старуха в черном платье и поспешила к группе.

Седые ее волосы были безжалостно стянуты в узел на затылке. Она успела расслышать слова Жанны и добавила:. Когда появлялся человек в приличном платье, он сидел не шелохнувшись…. Ее хриплый голос сошел на нет — она заметила, что кинооператор, по знаку Тома, обходит ее по кругу. Вот уж был всем псам пес! Полковник натаскал его чуять арабов по запаху. На потертых плитах прихожей беспорядочно теснились горшки с растениями и цветами.

На приставном столике из ротанга стояла медная лампа с высоким стеклом зеленого бутылочного цвета. Над лампой висел писанный маслом портрет полковника, отца Жанны, в полной форме — явно кисти художника-любителя. Форма ладно сидела на полковнике, сапоги сияли, нафабренные усы топорщились. Жанна провела группу мимо портрета в соседнюю комнату: Образцы примитивного оружия, аккуратно закрепленные на стене над полкой с фотографиями масса экзотики на пожелтевших, загнувшихся по краям снимках , на мгновение заставили группу во главе с режиссером позабыть обо всем.

Жанна обвела все это исполненным гордости взглядом. Затем взяла с полки фотографию в рамке и подняла, чтобы все видели: Она была очень религиозной, такой строгой…. Том хлопнул кинооператора по плечу; тот развернулся и наставил камеру на старуху, однако она спряталась за спины других. Она вышла за аптекаря, у нее двое детей. У нас здесь как в деревне — все всех знают…. Кинооператор опять развернулся, пытаясь поймать в объектив новую жертву.

Олимпия, раздвинув жалюзи, отступила в соседнюю комнату. Они прошли в ее бывшую детскую. У всех книжек выцвели переплеты. Том в поисках вдохновения поднял глаза к потолку, одновременно дав знак кинооператору снимать Жанну. Он замолчал и начал мысленно прикидывать сценарий; Жанна, пританцовывая, выпорхнула из комнаты, по пятам за ней проследовал оператор.

Воодушевленный этой мыслью, Том огляделся и, казалось, впервые заметил державшихся в тени участников съемочной группы. Корова вся покрыта кожей. У нее четыре стороны — перед, зад, верх и низ…. Она ни разу не видела его без мундира. Он был с ней неизменно мягок, и все же что-то удерживало ее от того, чтобы взять и просто забраться к нему на колени, обнять, прижаться. Ее мать обожала полковника, и Жанна частенько улавливала с ее стороны то, что даже тогда казалось ей ревностью.

Жанна даже хотела стать военным, чтобы походить на полковника, носить оружие и вести себя с его великолепной самоуверенностью. Ей так польстило, когда он предложил обучить ее стрельбе из своего служебного пистолета, что она, преодолев ужас перед грохотом выстрела и вероятностью смерти, которую он несет, научилась стрелять немногим хуже отца. В ее глазах полковник был стариком, но стариком непобедимым, и когда тот умер, ей представилось, что весь мир лишился защиты.

Оператор протиснулся между ними, наставив камеру на рисунок. В дверях застыла Олимпия в тяжеловесном молчании. Помню, как он сидел перед инструментом, пробегая по клавишам тонкими пальцами. Она и вправду помнила темные глаза и нездоровый, лихорадочный взгляд своего двоюродного братца.

Пока их родители распивали чаи в гостиной, любуясь цветущими гиацинтами и боярышником, вспоминая поездки по Африке, они с Полем незаметно ускользали….

Кузен казался мне просто святым. Но Жанна этого не замечала: Как легко было показывать Тому прошлое в розовом свете! Его восторги и разочарования потакали склонности Жанны пофантазировать, однако пора ей было остановиться.

Действительность громоздилась вокруг, как грозовые тучи, возникла опасность, как бы куда менее приятные из ее детских воспоминаний не выплыли на свет Божий. Жанна снова взглянула на фотографию и вспомнила страх, который недовольство полковника нередко вызывало и у нее. Внезапно она подумала об американце, о его силе и самонадеянности, и ей захотелось к нему прижаться. Она огляделась и в первый раз заметила — с наружных стен дома облупилась краска, почва в углу сада поражена эрозией, камень крошится, полно сорняков, а вдали виднеются какие-то халупы из толя.

Группа следовала за ней по пятам. Она ощущала, что это возвращение сделало ее чище, но в чем-то и обмануло, и поэтому, увидев с полдюжины маленьких темнокожих мальчиков, которые справляли большую нужду, устроившись в кустах черной смородины, она разозлилась так, словно это ее саму оскверняют. Жанна успела поймать одного из них за руку и начала трясти. Одежда на нем была немногим лучше лохмотьев. Мальчонка дрожал и лягался, норовя попасть ей по голени.

Жанна заметила, как Олимпия, подхватив с земли обломок доски, ринулась через заросли, а оператор несется сбоку, наставив на нее камеру. Тяжело дыша, подбежал Том и махнул рукой в сторону оператора. Лицо у него раскраснелось от возбуждения и гордости. Она отвернулась и пошла к воротам. Внезапно ей показалось, что Том, тщеславный и наивный, великолепно вписался в придуманный мир ее детских воспоминаний.

Утро было прекрасным, но день не оправдал ожиданий: Зимний дождь размыл облик Парижа, ветер гнал струи, разбивая их о высокие гнутые стекла окон в квартире на улице Жюля Верна. Бледный преломленный свет играл на стенах гостиной, и казалось, что по ним стекают потоки воды.

За полдень комната начала пахнуть сексом. Обнаженные любовники лежали на матрасе. Жанна отвернулась от Пола, но ее рука покоилась на его широкой груди. Пол одной рукой прижимал ко рту блестящую серебристую губную гармонику, извлекая из нее жалобные несвязные звуки. Она думала о том, что было утром, о воспоминаниях, погребенных на вилле.

У нее возникло неразумное желание поделиться с Полом своим разочарованием. Я любила его, как божество. Он так красиво гляделся в мундире. И вообще я ничего не хочу слышать о твоем прошлом и всем прочем. Не все ли равно, черт возьми! Пол наградил ее улыбкой, с умением и чувством сыграл на гармонике несколько тактов детской песенки и запел:. Да, он был твердый орешек. Мы жили в маленьком городке, среди фермеров. Вернешься, бывало, из школы, а ее нет дома — в тюрьме или еще где. Едва заметное удовольствие промелькнуло у него на лице, смягчив резкость линий.

Он так давно не думал обо всем этом, что оно перестало для него существовать. Мне нравилось это дело. Но помню, как-то раз я собрался повезти одну девушку на баскетбольные состязания, приоделся, а тут отец говорит: Знаешь, как он ответил? Пока ехали на матч, провоняло всю машину. Его воспоминания заворожили ее. Мы с ним рыли канаву, нужно было землю осушить под посевы. Он носил комбинезон и курил глиняную трубку, но заправлял ее табаком через раз.

Мне остервенела работа — пыль, жара, спину ломит, и я целый день следил, как слюна сбегает у старика изо рта по черенку трубки и зависает снизу на чашечке. Я сам с собой держал пари, что угадаю, когда капля сорвется, и все время проигрывал. Так ни разу и не застукал. На миг отведешь глаза — а капли уже нет, слюна набегает по новой.

Пол беззвучно рассмеялся и покачал головой. Жанна боялась пошевелиться, опасаясь, что он прервет свой рассказ. На лето его засевали горчицей, так наша большая черная сука по кличке Немка гоняла на нем кроликов. Из-за зарослей горчицы кроликов не было видно, поэтому ей приходилось прыгать и в прыжке быстро оглядывать поле, чтоб заприметить, есть ли где кролики.

Красивое было зрелище, но кролика она ни разу не изловила. Пол издал глубокий горловой рык, но она заставила его умолкнуть, зажав ему рот ладонью. Другой рукой она поглаживала его широкие бицепсы. Пол решил сыграть в предложенную Жанной игру, однако преследуя свои цели и внеся в нее собственный жестокий юмор. Хватит, он и так достаточно ей уступил. Сейчас я снова чувствую себя девочкой. Ее руки на своем члене он воспринимал прежде всего как дань восхищения, а уж потом как средство возбуждения.

Пол это предвидел и надумал их уничтожить — не спеша и под стать своему настроению. Его чутье разозлило и в то же время поразило Жанну.

Учительницу — мадемуазель Соваж — она помнила смутно; та любила задавать девочкам взбучку, чтобы потом их утешать. Неужели все и вправду было так мерзко? Рассказываешь правду — я не против послушать, но только без имен. Жанна извинилась и обиженно замолчала. Он почувствовал, что сейчас она как никогда уязвима, и повел наступление. Он был темноволосый, очень худенький. Как сейчас вижу его с его большим носом. У нас была романтическая любовь — я влюбилась, услышав его игру на фортепиано.

Пол провел рукой по ее бедру и подушечками пальцев прикоснулся к внешним губам влагалища. Пальцами другой руки он изобразил, что перебирает воображаемые клавиши. Пол почуял, что Жанна что-то недоговаривает. Она, похоже, вот-вот была готова в чем-то признаться, и он поддел ее, прочитав нараспев:.

Уж не хочешь ли ты сказать, что он тебя не лапал? Ну-ка, посмотри мне в глаза и скажи: Жанна отодвинулась от него и опустила глаза: Самой себе она показалась такой взрослой, такой отрешенной от тех давних времен. Ей не хотелось вспоминать, но Пол напирал. Я садилась под платаном, он — под каштаном. Он понимал, что даже ее невинность замешена на сексуальности и что ее признание — это его победа, но своего он еще не добился. Дребезжание дверного звонка — в этой квартире они слышали его впервые — застало их врасплох.

С площадки донесся гнусавый мужской голос:. Пола это вторжение привело в бешенство. Он пошел к двери, но Жанна вскочила и схватила его за руку. Ты мог бы меня убить — и никто никогда бы не узнал. Даже этот торговец Библиями.

Пол собрался задать торговцу перца за то, что тот им помешал, но Жанна его не пустила. Тогда он начал стискивать ее горло. Он стиснул пальцы еще крепче; они не встретили сопротивления, и он ощутил под ними шейные сухожилия.

Как просто было бы разом покончить и с ее пошлыми воспоминаниями, и с тем, что он способен их выслушивать. Стоит развратить плоть, и она становится все равно что мертвечина — плоть Жанны, Розы, его собственная.

Она заставила его открыть кое-что из прошлого и выказать слабость, источник обуревающей его ярости. Кто-то должен за это поплатиться — если не торговец Библиями, то Жанна, раз уж, кроме нее, никого нет рядом. Он убрал руки; Жанна опустилась на колени на матрас, схватившись за горло и тяжело дыша. Она не была уверена в том, что он всего лишь хотел ее напугать. Вопрос ее успокоил и в чем-то ей даже польстил.

Как трудно его было понять и каким он выглядел одиноким — силуэт на фоне окна, серый, как мокрый шифер. Он стоял набычившись, будто готовился отразить нападение.

Я кончила на бегу. Тогда я побежала еще быстрей, и чем скорее бежала, тем больше кончала. Через два дня я опять попробовала бежать, но ничего не вышло. Жанна легла на живот, рука ее так и осталась между ног. Было так непривычно раскрывать ему нечистые тайны, которыми она не могла поделиться с Томом. Вместо ответа Пол вышел в соседнюю комнату. Он чувствовал, что нервы у него натянуты до предела. Присев на край стула, он стал наблюдать за Жанной. Она сжала ягодицы и принялась вращать бедрами, имитируя половой акт.

В тебе нет ни великодушия, ни терпимости — ты эгоист. Пол смотрел, как ритмично изгибается ее молодое тело, и на глаза у него навернулись слезы. Он оплакивал не потерю ее надуманного детства и не убогое начало собственной жизни. Он оплакивал свою оторванность от рода людского.

Он долгое время сидел не двигаясь. Жанна наконец поднялась, собрала одежду и ушла в ванную, не взглянув на Пола. Поражаясь собственной смелости, она залезла в нагрудный карман, где оказалась пачка стофранковых купюр, но не было ни документов, ни удостоверения личности.

Дверь неожиданно распахнулась, вошел Пол. Он был в брюках и держал в руке старый кожаный портфель. Поставив его на раковину, он вытащил крем для бритья, мыло, длинный кожаный ремень, залоснившийся от правки множества лезвий, и опасную бритву с костяной рукояткой. Жанна не совсем поняла его слова, но догадалась, что это какая-то непристойная метафора, раскрывающая его взгляд на устремления человека. Настроение, в котором они пребывали в круглой гостиной, улетучилось.

Холодный кафель ванной действовал отрезвляюще, но Жанна не хотела сдаваться. Она небрежно поинтересовалась у Пола, сколько ему лет. Она посмотрела в зеркало на отражение Пола. Он, высоко задрав подбородок, осторожно водил бритвой по кадыку. В минуту такой незащищенности его мужественность казалась уязвимой. Чем они так тебе насолили? А это очень скучно. Пол бросил бритву в портфель, ополоснул лицо, вытерся, затем схватил раковину за края и подергал, шатается или нет.

По-моему, именно эти раковины помогают нам оставаться, вместе, а ты как считаешь? Он наклонился и короткими пальцами осторожно дотронулся до каждой из ее туалетных принадлежностей. Темные цветы сомкнутым строем встали перед окном, погребли под собой ванну и раковину, захватили комод.

Только постель оставалась свободной. Пол остановился в дверях и окинул взглядом плоды Матушкиных усилий. В комнату входить не хотелось. Ему было тошно от густого приторного запаха хризантем, как и от соболезнований лысого портье Раймона, который держался с достоинством профессионального гробовщика.

Комната хорошая, тихая, вот только шкаф подвел — древоточцы в нем так и кишат, слышно даже, как они жрут дерево. Раймон прижался ухом к платяному шкафу и издал нечто, долженствующее изобразить звук жующих челюстей. Пол повернулся и спустился в холл. Густо накрашенная женщина неопределенного возраста в выглядывавшей из-под пальто блестящей юбке склонилась над раскрытой регистрационной книгой, подыскивая среди постояльцев возможных клиентов.

Она была из постоянных жильцов, дружила с Розой, так что Пол мирился с ее присутствием. Проходя мимо, он захлопнул книгу и прошествовал к себе в комнату, оставив дверь открытой. Он достал из-под плитки жестянку с кофе и закопченный чайник и принялся варить кофе. А лошадки ей очень даже нравились. Мы с ней собирались купить одну на пару. Странно, что она про это тебе не рассказывала. Полу хотелось ее оборвать. Мысль о том, что его жена придумывала всякую чушь, чтобы развлечь проститутку, вызывала у него почти такое же отвращение, как молочно-белые икры женщины.

Неужели она знала о Розе больше, чем он? Она уловила его раздражение и пошла наверх. Перед Полом возник молодой человек в куртке шинельного сукна. Пол сразу признал в нем американца — по самолетной сумке, по тому, что тот не заговорил первым и ждал, чтобы к нему обратились, по затравленному взгляду, так хорошо знакомому Полу. Все они говорили одно и то же. Дешевое представление, которое разыгрывали сбежавшие из армии дезертиры, оставляло жалкое впечатление, но они исправно платили за комнату — скорее по привычке, чем из необходимости.

Пол снял с вешалки ключ и пошел наверх. Он открыл комнату рядом с той, где до похорон предстояло покоиться Розе; молодой человек бросил сумку на кровать, обернулся и с признательностью глянул на Пола. Пол молча на него посмотрел. Деньги его уже не интересовали, но равным образом не интересовала и роль доброго дядюшки.

Он захлопнул дверь, оставив за ней молодого дезертира, и пошел к лестнице. Красивая девушка, плакавшая на авеню Джона Кеннеди, могла бы привлечь к себе и больше внимания. Один за другим вспыхивали уличные фонари, но их бледные огни терялись в слепящем пламени автомобильных фар — машины шли бампер в бампер, ревели, упорно стараясь вырваться из общего потока, им не было дела до пешеходов, робко теснившихся на тротуарах.

Встречные мужчины первым делом смотрели на ноги девушки, потом на грудь, а когда добирались до лица и замечали слезы, Жанна уже терялась в толпе.

Она отерла глаза рукавом, внезапно решилась и свернула в первый попавшийся бар, окунувшись в сияние ламп дневного света и шашлычный чад. Быстро пройдя сквозь галдевшие ряды продавщиц и мелких служащих, она направилась к телефонной кабине в самом конце помещения.

Порывшись в кошельке, она извлекла жетон, опустила в щель и набрала номер Тома. Он сразу ответил, но у Жанны перехватило горло. Молчание на другом конце провода взбесило Тома, он стал ругаться.

Она снова расплакалась и повесила трубку. Всем от нее что-то нужно, ей некогда отдохнуть, негде приткнуться.

Ею пользуются как вещью; от чего-то ей придется отказаться. Она подумала про Тома, как он со своей камерой проникает в самые потаенные уголки ее жизни. Вот уж этому, конечно, пора положить конец. Она вышла из brasserie [13] , торопливо вернулась на станцию метро, спустилась на платформу; Том должен был прибыть на соседнюю, через путь. Она ждала, глубоко засунув руки в карманы пальто, провожая взглядом ярко-красные поезда, и думала о Поле; слезы высохли; ее раздирали противоречивые чувства.

Том был раздражен и одновременно сбит с толку. Он окинул взглядом платформу и лишь затем спросил:. Здесь ей ничего не грозило, хотя бы в эту минуту. С фильмом покончено, ясно? Том в замешательстве простер к ней руки. Подкатил поезд, скрыв их друг от друга, и Жанна поняла, что это конец: Она благодарила судьбу, что нет времени ни радоваться, ни мучиться.

Они сцепились, как остервенелые коты. Он неловко стукнул ее кулаком, но удар скользнул по плечу, не причинив боли. Она в ярости с размаху хлестнула его сумочкой.

Их потасовка напоминала бузотерство детишек в песочнице. Они беспорядочно молотили воздух руками, ругались, наконец выдохлись и упали друг другу в объятия. Алжирец, похоже, не знал отдыха. Прерывистые мелодии, которые он извлекал из своего саксофона, напоминали Полу муки живого существа, загипнотизированного собственным плачем. Пол вытянулся на кушетке в своей комнате так, чтобы видеть в холле конторку и лампу, горевшую вполнакала.

Он проснулся разом, ощутив у себя на груди чью-то руку. В полумраке он различил массивный силуэт тещи; кутаясь в шаль, она примостилась на краешке кресла. Ее рука давила ему на грудь нестерпимым грузом. В ее жесте он уловил нечто помимо утешения.

Но ей казалось, что она постигает его одиночество. В конце концов, он был Розе мужем, и ее долг — облегчить ему боль. Прикосновение к нему успокаивало и ее тоже. Она чувствовала, что Роза выбрала в мужья того, кого считала настоящим мужчиной.

Он осторожно приподнял ее руку и стал разглядывать; она испытала прилив благодарности. Потом поднес руку ко рту и внезапно, со звериной сноровкой, цапнул зубами. Матушка охнула и, схватившись за кресло, попыталась от него отодвинуться. Укушенную руку она прижимала к груди.

Пол знал, что она хотела сказать: Он не возражал выступить и в этой роли: Ничего не стоит заставить их перетрусить. Он выключил рубильник, и дом погрузился во мрак. Она охнула и вцепилась в кресло. Пол надвинулся на нее.

Представьте себе, темноты, вот чего. Он потащил ее к лестнице. Саксофон захлебнулся и смолк. На верхних этажах захлопали двери, зашаркали подошвы, послышалась приглушенная разноязыкая речь.

На площадке второго этажа зажгли спичку, выхватив из мрака призрачные бесформенные силуэты. Вспыхнула еще одна спичка и осветила лица — он вот уже много лет видел их изо дня в день: А там мистер Саксофон, наш сбытчик-добытчик, Мамочка, он нас от случая к случаю героинчиком балует….

Она и сейчас неплохо берет, если вынет вставную челюсть. Поздоровайтесь с ними, Мамочка! Эй, вы, это наша Мамочка, слышите?! Ладно, солнышко, уж я о вас позабочусь. Сейчас все будет в порядке. Он зажег спичку, и его искаженное мукой лицо выступило из мрака. Он издал протяжный невеселый смешок, отбросил спичку и вернулся в комнату.

Включил рубильник, и свет зажегся. Как легко было их напугать, подумал он. Им, похоже, одинаково страшно что самим убить, что быть убитыми. Он вернулся в холл. Постояльцы, кто в халатах, кто в наброшенных на голое тело плащах, разбрелись по своим номерам, ворча, как потревоженные звери.

Теща Пола стояла, вцепившись в перила, и глядела на него так, словно видела первый раз в жизни. С улицы вошел постоялец с рулоном газет под мышкой.

Он был старше Пола, однако вид имел нарядный и представительный. На нем были чистое пальто и тирольская шляпа, которую он тут же и снял. Она почуяла в его вопросе очередной подвох и не ответила. Он презрительно улыбнулся и покачал головой. Вот она — последняя и сокрушительная насмешка, которую припас ему этот вечер.

Время, стиснутое нарядными фасадами каменных зданий на улице Жюля Верна, остановило свой бег. Приходя сюда, Жанна сперва непременно оглядывалась, опасаясь встретить взгляд кого-нибудь из знакомых. Она запомнила, в каком порядке стоят припаркованные у обочины автомобили, досконально изучила яркий ободранный тент кафе и вечно пустующие строительные леса напротив многоквартирного дома, куда приходила далеко не впервые.

Она с удовольствием окунулась в прохладный душный полумрак подъезда. Оконце консьержки было закрыто, дом, как всегда, казался безлюдным. Жанна — она несла портативный проигрыватель — вошла в кабину лифта и поставила проигрыватель на пол, между ног. Как всегда, мысль о Поле тревожила ее все сильнее: Но их последняя встреча завершилась так необычно, так нежно, что чем выше она поднималась, тем радостнее становилось у нее на душе.

Когда она вставила ключ в замочную скважину, ей показалось, что она уловила все ту же ускользающую ритмичную музыкальную ноту.

Он улыбнулся мне улыбкой мужчины, который лежит на вас после особенно удачного акта. Он был одет в очень тонкую белую хлопковую индийскую рубашку, и я сквозь нее увидела на его груди рыжеватые, завивающиеся на концах волосы.

Затем неожиданно ухватил меня за зад и игриво его сжал. Как оказалось, конечно же, он не располагал совершенно никакими полномочиями, но я этого не знала и узнала несколько позже.

Он суетился вокруг так назойливо, что можно было подумать, что он глава целого конгресса. Он был ведущим одной из пресс-конференций, но абсолютно ничего не смыслил в прессе. Да кого сейчас волнует печать? Я буду всюду его преследовать. Я взглянула через регистрационный стол и увидела, что Беннет о чем-то увлеченно беседует с другим аналитиком из Нью-Йорка. Англичанин прошел сквозь толпу к регистрационному столу и о чем-то поговорил с регистраторшей.

Затем он вернулся ко мне. Он мой лондонский друг и должен появиться здесь через несколько минут. Так почему бы нам не пойти в кафе выпить пива и самим не поискать его? Это становилось каким-то припевом нескольких следующих дней. Он, как мне казалось, был рад слышать, что у меня есть муж. Но, тем не менее, виноватым он никак не казался. Я сказала Беннету, чтобы он приходил в кафе и присоединился к нам надеясь, конечно, что он нескоро соизволит появиться там.

Он увлеченно говорил об обратном переносе. Я последовала за дымком из трубки англичанина вниз по лестнице и в кафе на противоположной стороне улицы. Он дымил, как паровоз, и трубка, казалось, приводила его в движение. Я была счастлива быть его служебным вагоном. Мы уселись в кафе, заказав стакан белого вина для меня и пива для него. На нем были индийские туфли с испачканными мысами. Он с большого расстояния задул свою трубку. Его глаза были как две маленькие щелочки, а рот сохранял какое-то подобие улыбки, даже когда он не собирался улыбаться.

Я знала, что скажу да, если он о чем-нибудь меня попросит. Я беспокоилась об одном: Я не знала совершенно, что на это ответить. Боже ж мой, это был он! Секс нараспашку собственной персоной. Чего же мы, ради Бога, ждем? Конечно уж, не Родни Лехманна. В конце концов, вы оба аналитики. У вас много общего. Вы будете следить друг за другом по картинам Фрейда. Любая женщина, которая способна устроить такую бурю, какую вы устроили на регистрации, выглядит весьма и весьма многообещающей.

По крайней мере, я еще могла распознать комплимент, когда мне его говорили. Мои трусики были влажны настолько, что ими можно было вымыть все венские улицы.

То, что он нашел, что я похожа на еврейку, действительно возбудило меня. Почему это вы думали, что не похожи на еврейку? Почему я должен быть лишен удовольствия от еврейского мазохистского сознания, из-за того, что я гой?

Он занимался тем, что высматривал вокруг Рони Лехманна, а я профессионально разглагольствовала о статье, которую собиралась написать. Я почти убедила себя в этом снова. Это одна из наибольших моих проблем. Если убеждаю других людей, они не всегда поддаются мне, но зато себя убеждаю постоянно.

В таких делах я — полная неудачница. И, неожиданно неловко повернувшись, опрокинул на меня свое пиво. Я сидела, оттирая пивные пятна, и смотрела на светлые вьющиеся волосы на его груди, чувствуя, как пиво стекает между моих ног. Хорошая любовь, хороший друг, кто-то. Хорошая флейта, хороший кусок, хорошая игра, хорошее сердце, хороший цвет, хорошее поле, хороший спуск, хороший сын, хороший кряж, хорошая скорость, хорошее дерево, хорошее вино.

Его мать называла его Андрианом, но отец поменял имя на Адриан, чтобы оно выглядело более английским. Они вечно пытаются испражниться во имя королевы. У них вечный запор. Мы оба знали, что я наконец-то встретила свой секс нараспашку. Да, я допускала, что мой вкус на мужчин весьма сомнителен. Я это вполне могу засвидетельствовать по своей воле. Но кто спорит о вкусах? И кто может выразить безрассудную страсть? Это точно так же утомительно, как описывать вкус шоколадного мусса, или как смотреть на закат солнца, или сидеть дома и строить рожи собственным детям… Посмотрим, что там на эту тему есть в мировой литературе.

Улыбка, вьющиеся волосы, запах трубочного табака и испарина, бойкий язык, пролитое пиво… У моего мужа была густая шевелюра черных длинных волос и длинные тонкие пальцы. В первый вечер, когда мы познакомились, он тоже щипал меня за задницу во время обсуждения новых направлений психотерапии. В общем, я, по-видимому, люблю мужчин, которые способны на молниеносный переход от духа к материи. К чему трата времени, когда прелесть действительно в этом.

Но если мужчина, который мне не нравится, сделает попытку схватить меня, я, вероятнее всего, буду сопротивляться, и очень. И кто может объяснить, почему один и тот же поступок в одном случае вызывает у вас омерзение и возбуждает в другом? И кто может объяснить причины вашего выбора?

То же — психоаналитики. Но их объяснения всегда выглядят недостаточными. Как если бы они упустили что-то самое главное.

Когда страсть кончается, вы даете ей разумное объяснение. Я однажды влюбилась в дирижера, который никогда не мылся, ходил с грязными волосами и очень неумело вытирал свою задницу. Он всегда оставлял следы дерьма на моих простынях. Я влюбилась в Беннета отчасти потому, что у него были самые чистые яйца из всех, что я когда-нибудь пробовала. Безволосые и фактически никогда не потеющие. Вы даже могли бы если бы захотели облизать его анус как пол на кухне у моей бабушки.

Да, я не постоянна в своих идеалах. Чем дальше, тем они необъяснимее. Он притянул меня и начал раздевать. Я могла бы рассказать ему о том, как все время Адриан преследовал меня. Мы занимались любовью, и дух Адриана витал между нами.

Оттрахал меня спереди и Беннета сзади. Мировая история как история совокуплений. Это даже приятнее, чем мировая история как история туалетов. Это уж действительно объемлет все. Что, в конце концов, не кончается совокуплением? Беннет и я не всегда занимались любовью с призраками. Было время, когда мы занимались любовью друг с другом. Мне было двадцать три, когда я его встретила, и я была уже разведена. Ему был тридцать один, и он никогда не был женат.

Самый молчаливый мужчина из всех, что я видела. Или, по крайней мере, я думала, что он добр. Что я тогда знала о молчаливых мужчинах? Я вышла из семьи, в которой количество децибел, испускаемое за обеденным столом, могло повредить моим барабанным перепонкам. И, может быть, повредило. Беннет и я встретились в Виллидж. Никто из нас не был знаком с хозяйкой.

Мы оба были приглашены разными людьми. Было очень шикарно, в стиле середины шестидесятых. Она оделась в модельное платье и нацепила крупные золотые серьги. На вечеринке было множество рекламных работников, психоаналитиков, общественных деятелей и профессоров нью-йоркского Университета, которые выглядели, как психоаналитики.

У аналитиков, рекламщиков и профессоров еще короткие волосы и очки в черепаховой оправе. И оставляли свои волосы черными О, воспоминания! Я, как и Беннет, была приглашена друзьями. После того, как мой первый муж рехнулся, было более чем естественно хотеть выйти замуж за психиатра. Это можно назвать противоядием. Я не могла допустить, чтобы то же самое случилось еще раз. В то время я хотела найти того, кто имел бы ключ к подсознанию. Я была вывешена вместе с рекламой.

Они приводили меня в восхищение. Я принимала их за людей, знающих ценность мысли. Я была ими очарована, потому что они приняли меня за творческого человека, а лучшим доказательством моей принадлежности к творцам для психоаналитиков служил тот факт, что я появилась на 13 канале со своими поэмами.

Когда я оглядываюсь на свой тридцатилетний опыт, я вижу всех своих любовников сидящими спина к спине, как музыканты на парном концерте. Каждый был противоядием от предыдущего. Каждый — воздействием, поворотом, реакцией. Брайан Столлерман мой первый любовник и первый муж был низенький, с брюшком, волосатый и смуглый. Он был неугомонным собеседником, похожим на пушечное ядро. Он был всегда в движении и постоянно изрыгал всевозможные пятисложные слова.

Брайан производил впечатление никогда не умолкающего человека. Это было не совсем верно, потому что он замолкал ненадолго во время сна. Он, фактически, перестал спать и испытывал потребность поднимать меня каждую ночь и рассказывать о Втором Пришествии Христа. Что Иисус как раз сейчас направляется к еврею-медиевисту, живущему на Риверсайд-Драв. Конечно, мы жили на Риверсайд-Драйв, и Брайан не умолкал ни на минуту.

Но как бы я ни старалась проникнуться его фантазиями, такое folie a deux обернулось целой неделей ночных кошмаров и кончилось тем, что Брайан лично намеревался быть этим самым Вторым Пришествием.

Он был очень великодушен к моим предположениям, что это всего лишь иллюзии, и очень непосредственно душил меня до полусмерти в ответ на мои возражения. И пока я восстанавливала дыхание стараясь делать это потише, чтобы не мешать его рассказам , он попробовал вылететь из окна и прогуляться по водам озера в Централ-Парке, и в конце концов был отправлен в психушку и посажен на торазин, компазин и стелазин, и что там еще можно измыслить.

Я так устала и упала духом, что решила устроить себе лечебный отдых в квартире моих родителей они казались удивительно нормальными после всех этих выходок Брайана и пробыла там с месяц. До этого дня я просыпалась в утешительной тишине нашей пустынной квартиры на Ривер Драйв, но не могла представить себе, что я буду способна на слушание своих мыслей в течение четырех лет.

Избавление от мужа numero uno. Вступление в незнакомую процессию противоположных показателей. Но я знала, что в конце концов последует numero due: Появился, словно из мечты. На крыльях, может быть, скажете вы. Высокий, симпатичный, загадочный азиат. Тонкие длинные пальцы, безволосые яйца, красивый изгиб бедра, в постели он выглядит абсолютно неутомимым. А он был к тому же молчаливым, и тогда его молчание звучало музыкой для моих ушей. Откуда я знала, что через несколько лет я буду чувствовать себя как трахнутая Хелен Келлер.

Мне нравилась фамилия Беннета. И он был непостоянным, переменчивым, как Меркурий. Нет, не было крыльев на его каблуках, но они были на его члене. Он взлетал и скользил, когда ввинчивался в меня. Он делал изумительные погружения и штопоры. Он всегда оставался твердым, навсегда, и он был единственным мужчиной из всех, кого я встречала, который ни разу не выглядел импотентом — даже когда был сердит или устал.

Но почему он меня никогда не целовал? И почему он никогда не разговаривал? Я могла кончать, кончать и снова кончать, но каждый мой оргазм был словно сделан изо льда.

Было ли это иначе поначалу? Я была ослеплена его сдержанностью так же, как была потрясена услышанным однажды стремительным потоком речи Брайана. Я моталась за дирижером по Европе, следила за ним и платила по счетам, но, в конце концов, он меня бросил, найдя подругу в Париже. Да, я была ранена музыкой, грязью и разнообразием. А молчаливый Беннет — мой исцелитель.

Ценитель моего сердца и психоаналитик моего разума. Он трахается в оглушительной тишине. Он знал все симптомы болезни Брайана до того, как я рассказала ему о них. Он знал, что я буду думать. И, удивительней всего, он предложил мне руку и сердце после того, что я рассказала о себе.

Это не был расизм. Это были капризы по поводу замужества. Всякое постоянство ужасало меня. Даже первый раз, с Брайаном, это меня пугало, и я вышла замуж вопреки моим лучшим суждениям. Оказалось, что у Беннета никогда в жизни не было китайской девушки.

Он все поставил на еврейку. Это была моя судьба. Я была ему признательна. Я действительно была признательна. Зачем я начала играть с Беннетом? Приблизительно к концу третьего года моего замужества. Кто в состоянии ответить на этот вопрос? Вы никогда не обращались за помощью к психоаналитику? Я закрыла глаза и представила Адриана на месте Беннета. Я поменяла местами Б и А. Мы достигли оргазма — первая я, затем Беннет, затем просто легли на эту ужасную гостиничную кровать.

Спать с одним мужчиной, думать в этот миг о другом и держать ложь в тайне — это было намного, гораздо ужаснее, чем трахаться с другим мужчиной на глазах своего мужа. Любой имеет подобные фантазии. Их нет только у психопатов: Я чувствовала большое уважение к фантазиям.

Вы мечтаете, вы строите воздушные замки. Джонсоновы карты и номера, вспышка света, пластиковые члены говорят о сексе много и ничего. Потому что секс в голове. Частота пульса и секреции ничего с этим не поделают. Почему все самые популярные руководства по занятиям сексом — сплошное мошенничество? Потому что они учат людей трахаться в зад, а не в голову. Что с того, что я не должна трахаться с другими парнями, раз уж я встретила его?

Я была неверна ему по крайней мере десять раз на неделе, в своих мыслях — по крайней мере пять раз я изменяла ему, когда мы трахались. Возможно, и Беннет хотел бы, чтобы я была кем-то другим. Но это его проблемы. Возможно, девяносто девять процентов людей в мире трахаются с призраками. Но это меня не утешало. Я презирала свою склонность ко лжи и презирала себя. Я уже стала изменницей и теперь нужно было преодолеть только мою трусость. Я уже была изменницей и трусом трусихой? По крайней мере, если я пересплю с Адрианом, я буду только изменницей изменником?

В моем сне Адриан и Беннет качались на положенной на бревно доске вверх-вниз на детской площадке в Централ-Парке, где я часто гуляла ребенком. Адриан, чьи ноги были на земле, начал отталкивать качели, и это было похоже, как будто большого ребенка выпустили на площадку для маленьких детей.

Я ужаснулась, что Адриан сейчас грохнет Беннета о землю, и тот ударится спиной. Я всегда разговариваю во сне, и он всегда спрашивает. В таких случаях он обычно обнимал меня, но мы спали на узких кроватях в противоположных концах комнаты, и вместо этого он снова заснул.

Я уже не спала и могла слышать птиц, щебечущих за окном. И впервые они успокоили меня. Затем я вспомнила, что они были немецкими птицами, и впала в депрессию. В душе я ненавидела путешествовать. Иногда я чувствовала гнетущее беспокойство дома, но в такие минуты выбиралась на прогулку. Почему я возвратилась в Европу? Вся моя жизнь была разбита на небольшие промежутки. В течение двух лет я лежала в постели с Беннетом и думала о других мужчинах.

В течение двух лет я раздумывала, стоит ли мне завести ребенка или стоит посмотреть на мир перед тем, как я осяду на одном месте. Я поражаюсь, сколько людей решают завести ребенка. Но ведь это такое ответственное решение. Можно сказать, такое заносчивое решение. Нельзя принимать ответственные решения, когда вы сами не знаете, чего хотите. Я понимала, что многие женщины заводят детей, не думая как следует. И когда им в один прекрасный день придет в голову, что в этом их предназначение, они, наверняка, усомнятся.

Я никогда слепо не доверяла случаю, как другие женщины. Я всегда хотела сама быть хозяйкой своей жизни. Беременность — полный отказ от контроля.

Что-то вырастало внутри вас, что в конце концов полностью захватывало вашу жизнь. Я так долго пользовалась искусственной мембраной, что беременность могла никогда не наступить. Кроме того, в течение двух лет я принимала таблетки, не пропустив ни дня. Эту дрянь я все еще употребляла и никогда не нарушала этот порядок.

Я была, фактически, единственной среди своих подруг, кто не сделал аборта. Разве со мной что-то не в порядке? Разве я не такая, как все. Только я не была беременной самкой. Уж мне-то с моей неуемностью, жаждой секса нараспашку и чувствам к иностранцам в поездах — мне быть связанной с ребенком? Как могла я хотеть ребенка? Она изучала живопись в Париже, знала строение лица и анатомию, владела акварелью и графикой и даже умела выводить собственные пигментные пятна. Она встречалась со знаменитыми художниками, писателями, музыкантами и даже знаменитыми циркачами по ее словам.

Но всю жизнь мне казалось, что есть. И, может быть, я была ответственна до известной степени. Родители и дети соединены пуповиной не только в утробе. Какая-то тайна объединяет их. И если мое поколение живет, обвиняя своих родителей, не лучше ли вместо этого позволить им спокойно дотянуть свои дни?

Так было всегда, конечно, у нее были проблемы с собственным отцом, тоже художником и ревнивым поклонником ее таланта. Она уехала в Париж, чтобы скрыться от него, но почему она вернулась в Нью-Йорк и жила с ним до 40 лет? У них была студия, и время от времени он рисовал на ее занавесках когда у него не было своего чистого холста.

Она вернулась в Париж к кубистам и выработала собственный стиль, но папа, который начал и продолжал рисовать в стиле Рембрандта, высмеивал ее пробы до тех пор, пока она не оставила их. А она оставила их только после того, как забеременела. Почему она не уехала?

Но было основное противоречие — если бы это случилось, я никогда бы не появилась на этот свет. Мы выросли в огромной четырнадцатикомнатной квартире недалеко от западной части Централ-Парка. Крыша протекала мы жили на верхнем этаже , пожарная сигнализация срабатывала даже тогда, когда мы запихивали тост в тостер, ванна была дырявая и вся проржавела, кухонная плита напоминала ту, что показывали в телевизионной рекламе как вещь — принадлежавшую-моей-старой-бабушке, оконная рама была до того старая и гнилая, что ветер со свистом гулял по квартире.

В гостиной, я помню, была золотая обивка. Я вспоминала, как отзывались эти фразы в моем детстве. Я представляла кленовый лист, сделанный из золота.

Но как они могли наклеить эти листья на потолок? И почему они не похожи на листья? Может, их выращивают и затем замазывают. Они растут на настоящих золотых деревьях? На настоящих золотых ветвях? Зато в ней было много о сексе. Между тем, мой отец разъезжал по миру по своим делам, а моя мать сидела дома и орала на детей и на своих родителей. Мой отец занимался дизайном и сделал черпак для мороженого, похожий на пивную кружку, и пивную кружку, похожую на черпак для мороженого.

Он сделал семью керамических животных, скованных вместе крошечной золотой цепью. Он заработал на этом состояние — что очень удивительно. Мы вполне смогли бы переехать оттуда, но, очевидно, моя мать не хотела.

Маленькая золотая цепочка, соединяющая мою мать с ее, и меня с моей матерью. Все наше несчастье висело на этой же самой быстро тускнеющей золотой цепи. Разумеется, у моей матери находились объяснения всему этому — патриархальные объяснения, объяснения старой женщины, в которой некогда кипел талант и честолюбие, и вот все пошло прахом.

С таким именем, как Изадора Зельда, конечно, нетрудно догадаться, что моя мать отвергла все, что имела, и принесла себя в жертву. Как бы я могла снять мембрану и забеременеть? То, что другие женщины делают, толком не подумав, было для меня предметом длительных размышлений. Это был возможный отказ от моего имени, моего предназначения, моей матери. Мои сестры были разными. Гундра Миранда называла себя Рэнди и вышла замуж в восемнадцать лет. Она вышла замуж за ливанского физика в Беркли, завела четырех детей в Калифорнии, а после переезда в Бейрут ее семья увеличилась еще на пятерых дочерей.

Несмотря на видимое бунтарство еврейская девушка из западного Централ-Парка выходит замуж за — вы только представьте себе — а-ра-ба! Она была по своему религиозной — в духе Kinder, Kuchen, Kirche — и посещала католическую церковь, чтобы уверить арабов в своем не-иудаизме. Не так, чтобы им особо нравился католицизм, но это просто был наилучший вариант. Они возненавидели битников из Беркли своей юности, стали проповедовать безнравственность контрацептивов и абортов и предсказывать войну.

Между тем, они только поддерживали рождаемость. Лала другая средняя дочь после меня была на четыре года моложе и вышла замуж за негра. Но, как и в случае с Рэнди, она ошиблась в выборе. Лала была в Оберлине, там познакомилась с Робертом Годдардом, белым негром, по ее исторической фразе. Мой зять Бобби был кокосово-коричневый, но дух у него был таким же белым, как член ку-клукс-клановца. Про его член я ничего, впрочем, не знаю.

Меня озадачивало, как он выкручивался в такой школе, как Оберлинская, и, возможно, это озадачивало его самого. После колледжа он пошел в медицинскую школу в Гарварде и быстро нашел способ зарабатывать себе на жизнь: Сейчас он проводил четыре дня в неделю, вправляя ноги и тыкая иглами поясницы и собирая огромную плату со страховых компаний. Другие три дня в неделю он проводил, скача на лошадях в первоклассном клубе в окрестностях Бостона, где он и Лала жили. Какая у них жизнь! В их доме была куча всяких электронных приспособлений: Мы все предполагали, что возясь со всеми этими приспособлениями, лошадьми, тремя машинами по одной каждому и одна для совместных поездок , они не имеют времени даже для размышлений о том, чтобы завести ребенка — утешение моим родителям, как я думала.

У арабских внуков, по крайней мере, прямые волосы. Однако мы были неправы — Лала была плодовита и фактически два года сидела на таблетках как она позже проинформировала нас и все местные газеты , и в прошлом году родила пятерню. Покой по ее словам ушел в историю.

А сейчас Лала и Боб стирали руки до костей, тратя время на электроприспособления, лошадей, карабканье по социальной лестнице и на близнецов между прочим, их имена были очень заурядными: Тимми, Энни, Джинни, Сьюз и Джонни. Доктор Боб лез из кожи вон, чтобы заработать денег, как может это делать мулат, посвятивший себя медицине.

После рэндиного араба, лалиного негра и разоблачения моего первого мужа, когда он стал Иисусом Христом, наши родители вздохнули с облегчением, когда я вышла замуж за Беннета. Они никогда не имели ничего против его расы, но они очень не уважали его религию: Они не могли побороть ошибочное впечатление, что Беннет способен читать их мысли. Обычно, когда он смотрел особенно пронизывающе и загадочно, он думал о замене масла в машине, супе из куриных гребешков на ленч или о другой чепухе.

Но я бы никогда не убедила их в этом. Они утверждали, что он заглядывает в самую глубину их душ и видит там все секреты, которые они скрывают.

Следующая — Хлоя Камилла, родилась в , на шесть лет позже меня. Хлоя с ее острым умом, острым языком и неспособностью что-либо с ними поделать. Пухлая, прелестная Хлоя с черными волосами, голубыми глазами и прекрасной кожей. Хлоя, конечно, вышла замуж за еврея.

Не за домашнего еврея, а привозного. Предки мужа Хлои, Эйбела, жили в Израиле и Германии члены его семьи владели собственным казино в Баден-Бадене , и Эйбел, конечно, вошел в бизнес с цацками моего папочки. Он стал брать уроки в Уортон Скул. Родители сначала взбунтовались, затем буквально усыновили его как талантливейшего ученика. У Эйбел и Хлои был один сын, Адам, блондин с голубыми глазами. В Рождество, когда вся семья собиралась в квартире моих родителей, Адам выглядел как единственный ариец на детской площадке, наполненной детьми третьего мира.

Итак, я была единственной из сестер, не имеющей ребенка, и никогда не забывала об этом. В последний раз Пьер и Рэнди приезжали в Нью-Йорк со своим выводком, когда только вышла моя первая книга. Я старалась быть разумной и спокойно, как учит психиатрия, относиться к моей семье, но так как я все же была переполнена злостью, то тут взорвалась.

Но ведь никто не требует, чтобы ты разделяла мои убеждения, так что почему же я должна разделять твои? Я тебя убью, едва ты меня упомянешь! А если не я, то так сделает Пьер.

Наша размолвка перерастала в длиннющий злобный спор об автобиографиях и о допустимой мере вымысла, причем я взывала к Хемингуэю, Фитцжеральду, Босуэллу, Прусту и Джеймсу Джойсу — и совершенно безрезультатно. Думаешь, ты умнее всех? Только потому, что закопалась в книги и зазубрила все в школе? Только потому, что ты амбициозна и трахаешься налево и направо с противными интеллектуалами и псевдоумниками? Да у меня столько же таланта к писательству, сколько и у тебя, и ты сама это знаешь, только я не хотела бы унижаться, выворачивая себя наизнанку перед публикой, как это делаешь ты.

Я не хотела бы, чтобы люди узнали мои тайные фантазии. Я не какая-нибудь там вонючая эксгибиционистка, как ты, вот так-то!.. А теперь пошла к черту! Это был старый психосоматический ход. Каждый член моей семьи разыгрывал его при любом подходящем случае. Ты довела меня до головной боли! Ты довела меня до несварения желудка!

Ты довела меня до истерики! Ты довела меня до слуховых галлюцинаций! Ты довела меня до сердечного приступа! Из-за тебя я заработала рак! Рэнди неожиданно выскочила из ванной со страдальческим выражением лица. Сейчас она старалась взять себя в руки. Я полагаю, что ты все еще моя младшая сестра и хочу сказать тебе, что ты идешь по неправильному пути.

Тебе нужно завести ребенка и оставить свое писательство. Ты поймешь это, как только завершишь писать…. Разумеется, я люблю твоих детей, Хлоиных и Лалиных, но я действительно счастлива своей работой.

Я не хочу оставлять ее сейчас. Столько лет учиться, сидя за партой, и получить в итоге чистый лист бумаги. Сейчас я могу только писать… И все это бросить… я не хочу ничего менять, Боже мой! Я была просто отвратительна со своими детскими ответами. Рэнди всегда относилась ко мне, как к пятилетней. Почему, черт возьми, мы хотим слишком много? И почему я должна так поступать? Почему я должна заставлять себя? Это не по-человечески, и я не хочу детей! Что, я не могу даже сделать своих собственных ошибок?

Я прыгнула в чулан в холле, как много раз делала, будучи ребенком. Так было в те дни, когда Рэнди поколачивала меня. По крайней мере, если бы я завела ребенка, то я не сделала бы ее ошибки и ограничилась одним.

Единственный ребенок вполне способен дать матери ощущение своей необходимости, это было все, чего я хотела от детей. Я заперлась и выключила свет, затем завернулась в темное пальто матери и села по-турецки. Надо мной были вешалки, доходившие до потолка. Старые норковые пальто с кожаными обшлагами, лыжные парки, плащи с отметиной прошлых лет, школьные спортивные костюмы с именами, написанными на воротнике, и незабываемые коньки в пакетах, вельветовое пальто, полупальто, шубы из норки… тридцать пять лет менялись моды, выросли дочери… тридцать пять лет покупались и изнашивались вещи и росли дети и орали… и чего мать выставила все это?

Свои соболя, свою норку и свои обиды? Я сидела на полу и качала коленями. Я не хотела вставать. Действительно, я иногда думала, что хотела бы ребенка. Очень умненькую маленькую девчушку, которая бы выросла такой, какой я никогда не была. Маленькую девочку, которая говорит, что думает, и думает, что говорит. Девочку, которая ни суха, ни неискренна, потому что она не ненавидит свою мать или себя. Я действительно хотела родить для себя — маленькую девочку, которая могла бы жить в тяжелой семье и тяжелом мире.

Я чувствовала себя здесь в безопасности, здесь, в материнском чулане. Почему мои сестры и моя мать, казалось, украдкой высмеивали мои идеалы и прививали мне свои? Я издала книгу, которую даже сама могла еще читать. Шесть лет лишений, волнений и трудностей. Читатели посылали мне письма и звонили посреди ночи, чтобы сказать мне, что книга жизненна, что она прекрасна и честна.

Сейчас я сидела в чулане, качая коленями. Но из своей семьи я выпадала, потому что у меня не было детей. Но что-то во мне повторяет катехизис. Что-то во мне оправдывается перед всеми теми людьми, которым нравятся мои поэмы; что-то во мне говорит: Иностранцы иногда давали мне двадцать пять, но я вижу, как неумолимо подкрадывается возраст, подарок смерти. Уже были легкие морщины на моем лбу, я могла не обращать на них внимания.

Гораздо хуже было с глазами. Под глазами была мелкая сеть морщинок, крошечные борозды, отметины болезни глаз. А в уголках стали заметны три четкие линии, как будто начали проявляться невидимые чернила, все больше и больше. В уголках рта тоже были морщины, из-за чего улыбка получалась поблекшей. Как будто старость приближалась к лицу в предзнаменовании суровой смерти. О, подбородок пока гладкий, но на него почти не смотрят на фоне шеи.

Груди пока еще высокие, но надолго ли? Я, кажется, была напугана всеми переменами, происходящими со мной. Они не пропустят это незамеченным. Я, кажется, Знаю, когда могла быть оплодотворена, на второй неделе цикла я почувствовала тихий зуд в животе, который потом превратился в звон. Несколько дней спустя я часто обнаруживала крошечные пятнышки крови на мембране. Яркие красные пятна — заметный след, ставший показателем того, что я могу иметь ребенка.

Я почувствовала волны неописуемого уныния и облегчения. Действительно, лучше никогда не родиться. Мембрана стала для меня подобна фетишу. Барьером между моей маткой и мужчинами. Когда-нибудь мысль о рождении ЕГО ребенка разозлит меня. Позволить ему родить его, собственного ребенка! Если у меня будет ребенок, я захочу, чтобы он был весь мой.

Девочка, похожая на меня, даже лучше. Девочка, которая тоже будет способна завести своего собственного ребенка. Ребенка, который получит их имя. Ребенка, который закрывает твою любовь к мужчине и ты служишь и нравишься ему, и любишь его после всего этого еще крепче. Единственное, что сильно раздражало и истощало терпение — быть заложницей своих собственных ощущений и своего ребенка. Но, может быть, я уже была заложницей. Заложницей моего ошибочного выбора.

Что значит быть женщиной? Если это подразумевает такую же жизнь, как у Рэнди или как у моей матери, то я не желаю этого. Гораздо лучше быть такой интеллектуальной монашкой, какой была я, чем такой, как они. Но быть интеллектуальной монашкой — это развлечение не для каждого.

Это не представляет большого интереса. Почему никто не предлагает альтернативы? Я смотрела вверх, и воротник маминого темного пальто касался моего подбородка. За что ты требуешь извинений? Ты что, святой заделалась? Я никогда не пыталась ничего навязать тебе. Я просто стараюсь сохранить мою собственную долбанную жизнь такой, чтобы я сама могла управлять ею.

Когда я жила в Гейдельберге, я не очень концентрировалась на своем еврействе. О, я определенно запомнила: И тут же шальные воспоминания о моей лучшей подруге Джилиан Бэтнок возраст 5 лет , которая принадлежала к англиканской церкви. Но в общем у меня было экуменическое детство.

Друзья моих родителей принадлежали ко всем нациям, всем религиям и расам, точно так же, как и мои друзья. Хотя в доме иногда говорили на идиш, но только для того, чтобы скрыть что-нибудь от нашей любопытной горничной. Иногда это говорилось для того, чтобы обмануть детей, но мы с нашим превосходным детским восприятием всегда чувствовали смысл, хотя и не понимали значения слов. В результате нам не пришлось учиться идишу. Мне было уже четырнадцать, когда я впервые была приглашена на бармицву к какому-то двоюродному брату из Спринг Валли, штат Нью-Йорк, а моя мать осталась дома, сославшись на головную боль.

Конечно, я не была антисемиткой, просто я не чувствовала себя еврейкой и не могла понять, почему он, единственный из моих знакомых, вдруг начал говорить, как Хаим Вейцман. Я считала себя интернационалисткой, осторожной фабианской социалисткой, другом человечества никто не упоминал тогда о том, что оно состоит не только из мужчин, но и из женщин , гуманисткой. Я ужасалась, когда слушала невежественных еврейских шовинистов, которые говорили о том, что Маркс, Фрейд и Эйнштейн — все были евреями, что евреи имеют лучшие гены, лучшие умы.

Мне было ясно, что считать себя выше, чем кто-нибудь, означало быть ниже, а думать о себе как о существе необычном было знаком, что ты совершенно заурядна.

Каждое Рождество, с того времени, как мне исполнилось два года, у нас была новогодняя елка. Джилиан, у которой под елкой всегда стоял вертеп, а над елкой горела Вифлеемская звезда, горячо спорила со мной, а я решительно повторяла за своей матерью: Перерождение жизни, обряды Весны. Слушая мою мать, мы могли бы подумать, что мы друиды. Они возвращаются в землю и через некоторое время рождаются снова, как трава, или даже, может быть, помидоры. Но кому захочется стать помидором?

И это моя судьба? Стать помидором и расти в окружении прочих растений? Но так или иначе, это была единственная моя религия. Мы были настоящими евреями; мы были язычниками и пантеистами. Мы верили в перерождение души в помидоры и другие растения. И однако, несмотря на мои убеждения, я начала чувствовать себя слишком еврейкой и слишком параноиком может быть, это одно и то же?

Каждой своей клеткой я ощущала себя еврейкой не хуже Анны Франк. Если учитывать историческую перспективу, становится понятно, что мы с Беннетом очутились в Гейдельберге впрочем, как и поженились , благодаря тому, что американский народ был обманут правительством, как позднее обнаружилось в бумагах Пентагона.

А этот призыв был результатом обмана народа правительством. Но кто знал об этом тогда? Мы подозревали, но у нас не было доказательств. Мы видели крошечные заголовки в газетах с обещаниями, что скоро война кончится и мы вернемся к прежнему миру.

Но мы видели ветеранов этой войны, которые вернулись едва не расчлененными. Беннет, детский психиатр, пройдя едва половину обучения, был призван в армию, когда ему исполнился 31 год.

Мы были знакомы три месяца. Мы сошлись друг с другом из-за другой несчастливой любовной истории — с моей стороны это был неудачный первый брак. Нас тошнило от одиночества: С самого начала мотивы свадьбы были туманными. Мы оба надеялись на спасение. Мы царапали друг друга и плакали вместе.

Днем мы враждовали, но потом мгновенно переходили от словесных перепалок к молчаливым занятиям любовью. А затем опять никто не знал, как мы будем себя вести и почему. Перед тем, как приехать в Гейдельберг, мы провели два месяца, которые были столь же странными, как и наше решение пожениться.

Мы пробыли там два ужасных месяца, приехали в Манхэттен, бросились в Сан-Антонио, Техас. Беннету коротко остригли волосы, обрядили в хаки и заставили часами сидеть на лекциях о том, что должен делать военный врач — хотя он ненавидел все это всем сердцем. Как обычные нью-йоркские девушки, я никогда не училась водить машину.

Мне было 24 года, я спала, и мне снилось, что я застряла в каком-то техасском мотеле между Сан-Антонио и Остином. Я проспала до половины одиннадцатого, проснулась, посмотрела телевизор, тщательно накрасилась для кого? Но тут же я ощутила, что ничего не могу делать; одиночество и работа ужасали меня. На каждый довод я находила отговорку. Я не чувствовала себя писательницей и не верила в свое умение писать я не могла не видеть всю мою жизнь, когда писала.

Я сочиняла и иллюстрировала маленькие историйки, когда мне было 8 лет; я вела дневник с 10 лет; я превратилась в ненасытную любительницу писать письма в 13 лет.

Я начала публиковать поэмы в маленьком литературном журнале, когда училась в старших классах в колледже где я выиграла множество призов за поэтические произведения и издавала литературный журнал. Несмотря на очевидный факт, что меня преследовало желание писать, несмотря на письма от литературных агентов, которые спрашивали, работаю ли я над романом, я не могла поверить, что это на самом деле мое призвание.

Взамен я позволила загнать себя в аспирантуру. Предполагалось, что аспирантура — это очень спокойное место, которое удержит меня на привязи как младенца , прежде чем я окончательно научусь писать. Сейчас это представляется форменным идиотизмом, но тогда казалось очень осторожным, мудрым и ответственным решением. Я была такой образцовой девушкой, что мои профессора старались навязать мне свою дружбу. Мне хотелось послать их к такой-то матери, но не хватало мужества; таким образом, я убила там два с половиной года, пока не догадалась, что аспирантура серьезно повлияла на мое образование в худшую сторону.

Брак с Беннетом вырвал меня оттуда, и я последовала за ним в армию. Что я еще бы могла сделать? Не так, чтобы я хотела оставить колледж — просто он отдалял меня от моих родителей и развлечений. Свадьба с Беннетом тоже отдаляла меня от Нью-Йорка, моей матери, моего экс-мужа, моих экс-ухажеров — всех, кто приходил мне на ум. Наша свадьба не была средством для этого.

Она начиналась под этой тяжелой ношей. В Гейдельберге мы обосновались в огромном американском концентрационном лагере, в послевоенной части города совершенно непохожей на прекрасный старый район вокруг Шлос, который осматривают туристы.

За небольшим исключением, они были на редкость общительные люди, и я часто болтала с ними; их жены всегда приглашали меня — на чашечку кофе. Дети были буйно-приветливы и вежливы.

Мужья источали галантность и предлагали помощь, чтобы откопать мою машину из сугроба или отнести наверх тяжелую поклажу. Это все было более чем изумительно. Разговоры между такими, как Беннет, сводились к тому, что жизнь на востоке дешевле, чем в Штатах, и что давно пора разбомбить Вьетконг к черту. Они относились к нам с Беннетом как к пришельцам из Космоса, мы сами это чувствовали. Через дорогу жили наши соседи-немцы. В году они ненавидели американцев за участие в войне.

Сейчас, в году, немцы стали пацифистами по крайней мере, по отношению к другим нациям и ненавидели американцев за происходящее во Вьетнаме. Если в Сан-Антонио все было чужим, то здесь, в Гейдельберге, было в тысячу раз хуже. Мы жили между двух противников, и в конце концов стали врагами между собой. И я сейчас закрыла глаза, вспоминая обед в Марк-Твен Виллидж, в Гейдельберге. Радио Вооруженных Сил, по которому передают результаты футбольных матчей и невероятно!

Двадцатипятилетние матроны из Канзаса повсюду бродят в домашних халатах и ожидают, как Золушки, какого-нибудь вечера, ради которого можно накрутиться. Он никогда не наступает. Вместо этого появляются коммивояжеры, топают по коридорам, трезвонят в двери, продавая все, что угодно: И военные покупают, покупают и покупают.

Жены покупают, заполняя свою пустую жизнь, создавая иллюзию быта в своих скучных квартирах, расплачиваясь сальными банкнотами. Мужья покупают электрические вибраторы, чтобы нейтрализовать свою собственную импотенцию. Они все покупают часы: Однажды кто-то распустил слух, что на немецких часах можно сделать состояние в стране больших Оружейных магазинов, так что каждый капитан, сержант или младший лейтенант приносят домой за время службы, по крайней мере, тридцать штук, развешивают их на стенах и они висят там два года, звонят и кукуют через неравные промежутки времени, а от этого жена и дети вояки становятся такими же сумасшедшими, каким сам он стал от своей службы.

Так как стены в домах были тоньше бумаги, даже те, кто вроде нас не держал кукушек, слышали это упорное кукование весь день. Когда меня не злило кукование, то забавлял заключенный в нем символ: За исключением того, что у нас не было кукушек, наша квартира не сильно отличалась от типичных офицерских квартир. Мебель была отвратительного немецкого производства, сделанная после войны и полученная американцами в качестве репарации. Несомненно, она была сделана необычайно отвратительно, словно в отместку.

Сначала она была бледно-бежевого цвета, но сейчас, через двадцать лет, она стала сочной, покрытой пятнами цвета мочи и испещренной множеством древесных жуков. Мы положили наше лучшее покрывало на похожую на гиппопотама кровать; другими покрывалами закрыли похожие на слонов кресла; мы заклеили стену плакатами, подоконники заставили разнообразными цветочками в горшках; мы забили полки нашими книгами, но помещение осталось безжизненным.

Гейдельберг сам производил гнетущее впечатление. Отличный город, в котором дожди идут 10 месяцев в году, и солнце, кажется, борется за появление на небе, захватывая позиции на час или около того, а затем отступает снова.

И мы жили в этой тюрьме.

Зрелая на хую в офисе шлюха с огромными титьками получает оргазм во время бдсм приключения зрелая красивая женщина, трахает свою любовницу. Мэтти купил его и почти полностью перестроил во время своей эмигрантской фазы, когда рассчитывал поработать в Голливуде тренером, но потом встретил Лизу и пустил корни, а.

Порно Видео Галерея Анальный Секс

Блондинка с большой попкой и в чёрных трусиках занялась случайным сексом с волосатым парнем смотреть

Негритянки Большими Сиськами Hd

Смотреть Анальное Порно Блондинок В Нд 720

Сувар Девелопмент - Сувар Девелопмент - Kunena - Последние темы

Анал Сиськи Молодые Порно

Смотреть Сериалы Порно Аниме Анал

Порно Видео С Зрелой С Хорошей Фигурой

Толстый Член В Толстую Жопу Видео Онлайн

Порно Красивые Блондинки Нд

Гей Фото Анала

Порно Делает Куни Зрелой

Просмотр Онлайн Порно Член

Хорошо Сохранившаяся Зрелка, Разбудила Молодого Любовника

Трется Попой Об Член

Негр Нежно Отымел Блондинку

Рыжая Бабёнка Потрясла Сиськами Перед Мужиками - Смотреть Порно Онлайн

Оралный И Анальный Секс

Сексвайф Порно Член

Домашнее Порно Оргазм От Анала

Страстный Порно Ролик С Черным Членом

Фото Секса Зрелых

Темнокожая Женщина Подставляет Свою Большую Попку Под Огромный Член Партнёра Смотреть

Мамаша С Маленькими Сиськами Имеет Секс В Спортзале

Riley  - Рилей – молоденькая секс звезда с большими сиськами порно звезда

И спереди ей всадят, и сзади, и протолкнут член в самое горло. - blogero

Решилась На Анальный Секс

Скачать Порно Канал

Порно Видео Зрелые Красотки Онлайн

Классно От Трахал Вагинку Проститутки С Большими Сиськами На Своем Диване Смотреть

Популярное на сайте:

Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть
Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть
Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть
Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть

Поделитесь впечатлениями

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Dakazahn 28.11.2019
Брюнетки Смотреть Порноролики
Sazragore 01.03.2019
Бразильские Трансы Порно
Zuluzragore 15.04.2019
Самое Новое Порно Бесплатно
Samujar 02.12.2019
Мегасекс Видео
Зрелая женщина гладит свою стоячую грудь во время мастурбации стоя по среди своей комнаты смотреть

monolit-zao.ru